Игорь Шнайдерман - Жиденок

— Дембель давай!

Когда радостное буйство немного поутихло, младший сержант Володя Петров мечтательно произнёс:

— Скоро, скоро на дембель, землячки. Чувствуете, свободой запахло!

Он сказал это первого октября в шесть утра.

А в одиннадцать меня вызвали в Первый отдел.

…Я сидел на табурете в центре комнаты. За столом восседали четыре особиста со спектром званий от полковника до капитана. Да, да, того самого капитана, которым ещё в начале службы стращал меня мудрый Якуб Максович Вайсберг.

Именно он — капитан, — вопреки всем законам юриспруденции, в самом начале заседания «четвёрки» зачитал мне приговор:

— Первое — исключение из комсомола (я уверен, что комсомольская организация нас поддержит); второе — дальнейшее прохождение службы в дисциплинарном батальоне; третье — передача «дела» в Комитет Государственной Безопасности.

Сначала я очень удивился, затем жутко сдрейфил, а, услышав о КГБ, чуть не уделался. Но самым зловещим было то, что я ничего не понимал.

Чекисты-особисты знали обо мне всё. То есть всё вообще.

Они знали о моём детстве, о моём отрочестве и о моей юности. Они рассказали о моих родителях и о родителях моих родителей. Они поимённо назвали всех моих друзей. Им было известно о том, что на «гражданке» мы издавали журнал «Менестрель», который печатался на всё той же бабушкиной машинке. С каменными лицами и без тени улыбки они пересказали самые смешные и самые любимые мои анекдоты.

Наконец, они слово в слово процитировали выдержки из моего тайного блокнотика.

Мне «шили» самиздат, сионизм и антисоветскую деятельность. И это абсолютно не было похоже на шутку.

Я приготовился к тому, что сейчас из-под меня выбьют табурет и, пиная ногами, напомнят сегодняшний сон…

И тут фортуна повернулась ко мне фасадом: об этом последнем и решающем обвинительном «эпизоде» им ещё не успели настучать.

Я напряг мышцы ног и бешено закрутил извилинами.

— Товарищи офицеры!

От страха я начал так патетично и пронзительно, что особисты на мгновение привстали.

— Может быть, сейчас вы видите перед собой самого большого патриота и самого верного сына нашей Советской Родины. Отдавая должное прекрасной работе органов возмездия, как комсомолец (пока ещё), я должен всё-таки сказать… Простите, но изложенные вами факты вырваны из контекста. Они половинчаты. А, как писал Владимир Ильич в письме к Феликсу Эдмундовичу, чекист не имеет права руководствоваться показаниями только одной стороны; чекист обязан видеть ситуацию во всей её многогранности, — я на секунду приостановился.

— По первой части выдвинутых вами обвинений должен сказать, что великий основоположник научного коммунизма Карл Маркс называл менестрелей первыми революционерами. И содержание упомянутого вами журнала от первой до последней странички было проникнуто идеями революции, идеями равенства и свободы…

Я говорил всю эту чушь на совершеннейшем автопилоте, потому как в голове моей крутилась только одна мысль, один вопрос: «читали или им пересказали?».

Моя аудитория заёрзала на стульях и стала переглядываться. Я понял, что не читали, и ожил.

— Что же касается анекдотов… Вас ввели в заблуждение. Когда в компанию моих друзей попадает человек, рассказывающий анекдоты сомнительного характера, мы просто гоним его прочь. А процитировать подобный анекдот я могу только в назидание такому болтуну. Я всегда говорю: «Про это нельзя — это свято! Как тебе не стыдно, ведь ты — комсомолец!»

Я нёс такой бред, которому позавидовал бы самый больной самой белой из всех возможных горячек. У служителей «щита и меча» брови поползли на затылки, а звёздочки взлетели над погонами.

— А что же злополучный блокнотик? — спросите вы. — Да, — отвечу я, — блокнот существовал. Однако прочитанные вами выдержки являются лишь цитатами, лишь фрагментами прямой речи моих неблагонадёжных собеседников. Когда я понял, что эти записи могут попасть в руки политически близоруких людей с нестойким коммунистическим мировоззрением, я его просто уничтожил…

Я собрался продолжить дальше, но полковник вдруг резко встал и так же резко отрезал:

— Выйди! Жди!

Я пулей вылетел в коридор и обнял ушами дверь.

Через несколько минут меня снова пригласили в кабинет. Под влиянием уже знакомого интерьера меня вновь понесло:

— В своём послании к молодым литераторам Генеральный Секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев писал…

— Помолчи, — удивительно мягко прервал меня полковник. — Ты в Ансамбле кто? Певец?