Гауте Хейволл - Язык огня

Эльсе встала, чтобы выключить радио, а Альфред допил кофе и пошел было прилечь в гостиной.

В этот момент Эльсе заметила человека, шедшего по полю. Она сразу его узнала, но поразилась, каким он выглядел старым. Ингеманн шел через поле один. Это был кратчайший путь между их домами, но им редко пользовались. Солнце светило ему в спину, тело отбрасывало длинную узкую тень, раза в четыре длиннее самого Ингеманна. Казалось, прошло лет десять с тех пор, как она видела его в прошлый раз. Десять лет прошло, и Ингеманну стало далеко за семьдесят всего за несколько дней. Его походка изменилась, или что-то случилось со спиной, или руки непривычно безвольно свисали вдоль туловища. К ним шел старик.

Альфред и Эльсе сидели возле стола и ждали звонка в дверь. Когда он раздался, Альфред вышел в сени и открыл.

— Это ты, — сказал он.

Сперва Ингеманн молчал. Он просто стоял в своем темном комбинезоне, который обычно надевал, когда они выезжали на пожары, комбинезон пах старыми пожарами и напоминал униформу. Прошло несколько секунд, и он протянул вперед руку.

— Вот, смотри, — сказал он.

Альфред сразу же узнал заворачивающуюся крышку от канистры, какими пользуются пожарные. Всего несколько часов назад он наполнил немало таких канистр бензином. Рука Ингеманна была черной от сажи, а крышка — белой.

— Я… я ее нашел, — сказал Ингеманн.

— Ага, — ответил Альфред.

— И я пришел, чтобы сказать тебе вот что.

— Ты пришел, чтобы сказать что? — сказал Альфред и посмотрел на своего старого соседа, стоявшего на жарком вечернем солнце.

— Что я знаю, кто он.

Альфреду пришлось поддержать его и усадить на стул под часами. Эльсе принесла стакан воды. Он немного отпил. От него резко пахло пеплом и сажей. Крышка от канистры осталась на крыльце, и Альфред вышел, чтобы ее принести. Ингеманн сидел на стуле под часами, теребя пальцами крышку. Долго было тихо, слышалось только шуршание пластмассовой крышки. Потом он начал рассказывать. Он рассказывал, как поднялся к сгоревшему сараю Слёгедалей и походил там вокруг. Постоял на краю наклонного въезда, ведущего к сараю, посмотрел на руины. Точно там же несколькими часами ранее он стоял с Рейнертом и Бьярне. И тут он заметил крышку, рассказывал он. Он не мог понять, почему никто не заметил ее раньше. Она ведь лежала на виду в траве возле сарая. Он стоял как раз в том самом месте, где въезд должен был бы продолжиться еще немного, если бы не пожар, и не понимал, как крышка от пожарной канистры для бензина могла оказаться внизу в траве. Он стоял, ощущая на лице легкое дуновение летнего ветерка, потом поднял глаза и долго смотрел на плакучую березу возле сарая. Ближайшие ветви обгорели, кое-где торчали черные обрубки, похожие на трубчатое тело кости. Остатки листвы потемнели, повяли и сухо шуршали на ветру.

И внезапно он понял.

То есть он понимал и не понимал одновременно.

Вот это он и рассказал Альфреду с Эльсе. Он прислонился головой к стене под часами. Закрыл глаза, потом открыл, и за эти мгновения глаза стали узкими, темными и очень мудрыми, совершенно одинокими в своей мудрости.

— Ну вот я и рассказал тебе, Альфред, а теперь, пожалуйста, сходи к ленсману. Я сам не могу.

Ее нашла Тереза. Она словно почувствовала неладное. Тереза была уверена, что Альма дома, из своего окна она заметила, как та входила в дом, но теперь, когда Тереза звонила в дверь, никто не открывал. В конце концов она подергала за ручку двери. Дверь была не заперта. Она позвала из коридора. Но ответа не было. Осторожно прошла несколько шагов вперед. На кухне никого. Тикают настенные часы, на столе одинокая кофейная чашка, немного грязной посуды возле раковины, на кране кухонное полотенце, шмель бьется в оконное стекло. Тереза собралась уйти, когда услышала звуки на чердаке. Она поднялась по лестнице и заглянула в единственную приоткрытую дверь. Альма лежала на кровати поверх одеяла, в одежде. На ней было застегнутое на половину пуговиц пальто. Даже башмаки были надеты.

— Альма? — тихонько позвала Тереза.

Она и сама не понимала, почему шепчет, может, из-за башмаков на одеяле, а может, из-за блестящих и неподвижных глаз. Альма не шевелилась, но Тереза была уверена, что услышанные внизу звуки были криком Альмы.

— Альма, — прошептала она снова. Это был не столько вопрос, сколько утверждение. Альма лежала неподвижно и была похожа на разбитую статую, только волосы лежали на подушке красивой живой волной. Она дышала открытым ртом, глаза были устремлены на выключенную лампочку на потолке, грудная клетка поднималась и опускалась едва заметно.