Гауте Хейволл - Язык огня

Вскоре после бабушкиной кончины зимой 2004 года обнаружилась фотография. Я ее никогда раньше не видел. На ней был папа. Ему, пожалуй, года четыре, одет он в штанишки до колен и рубашку с короткими рукавами, значит, лето. Он сидит на одном из бронзовых львов перед Домом работников искусства в Осло и смеется. Я об этих львах ничего не знал, когда держал в руках фотографию, не знал, что они так и лежат себе на том же самом месте, вцепившись в флагштоки по обе стороны входа. У папы такие же курчавые волосы, как и на детской фотографии, сделанной у фотографа Харьме в Кристиансанне, той самой, которая раскрашена вручную и испорчена, так что папа на ней похож на бронзового ангелочка. Когда я был маленьким, я начисто отказывался верить в то, что это мой папа. Я настаивал: это ангел.

По всей вероятности, снимок был сделан во время прогулки по Осло уже после того, как пациентка и пепел были переданы в психлечебницу Гауста. Долгое путешествие осталось позади, они были в столице Норвегии и, скорее всего, хотели посмотреть королевский дворец. Ничего грандиознее, чем посмотреть на дворец, и быть не могло для папы, для бабушки с дедушкой, да и для Ольги Динестёль, которая за всю свою жизнь никуда не выезжала. Всего-то два года прошло после войны, и им хотелось посмотреть на дворец и гвардейцев в черном, стоявших на солнцепеке, безмолвных как могила. А потом они бродили по дворцовому парку, прошли мимо знаменитого дома, где проживал великий писатель Эверланн, и вот тогда-то заметили львов. А что может быть лучше, чем сфотографироваться верхом на рычащем льве?

Все связано воедино. История о длинном путешествии, фотография папы и история о пепле из печной трубы в Динестёле. Истории переплетаются друг с другом и все вместе оказываются связанными с историей о пожарах. Потому что пепел этот был из той самой печной трубы, которая в ночь на 3 июля 1978 года осталась стоять, черная и одинокая, словно дерево с обрубленными ветвями.

Единое складывается по кусочкам, даже если это пепел.

Я позвонил Касперу Кристиансену, но ответила его жена. Она, как и Каспер, хорошо знала, кто я такой, они ведь оба помнили меня с рождения. Каспер, возможно, помнил меня по той охоте на лося, когда папа взял меня с собой, а сам Каспер стоял, держа в руке кровоточащее сердце.

Я долго объяснял, для чего звоню. Что я работаю над книгой об их доме, который они потеряли в ночь на 3 июня тридцать лет назад, и что мне очень хотелось бы послушать их рассказы о том времени. Я ведь не имел представления, как они сейчас это воспримут. Захотят ли говорить об этом или боль по-прежнему была слишком ощутима.

Однако ответ оказался положительным.

Они приняли меня уже на следующий вечер.

Мы долго разговаривали. И не только о пожарах, всплывали и другие истории, переплетались между собой, так что тема беседы все расширялась и расширялась, и закончить разговор было невозможно. Казалось, я прикоснулся к чему-то давно потерянному. К чему-то родному, и в то же время мало мне известному. Мы говорили о бабушке и дедушке, которых они оба знали, и о прадедушке Сигвалле, дубившем кожи на чердаке своего дома в Хейволлене, и о прапрадедушке Енсе, известном своей добротой.

Однако целью моего прихода был все же пожар в Динестёле.

В ночь на 3 июня 1978 года в доме у Хельги и Каспера зазвонил телефон, время было уже за час ночи. Тогда они жили в Нуделанне, а дом в Динестёле был куплен у Ольги несколькими месяцами ранее, но они едва начали приводить его в порядок. Каспер купил, в частности, двойные рамы для всего дома, но они еще не были вставлены и стояли снаружи, прислоненные к стене дома в Динестёле. А еще на участке между домом и сеновалом стоял трактор Каспера марки «фиат».

Подошла к телефону Хельга. На другом конце послышался знакомый ей голос. Это была Ольга Динестёль. Голос звучал отчужденно и тихо, будто звонила она из другого мира.

Поначалу Ольга выдавила из себя всего два слова.

Динестёль горит.

Затем, слегка успокоившись, она смогла рассказать, что увидела и услышала пожарную машину. Поспешила выйти на двор своего дома в Лёбаккене. И тогда заметила, что горит сеновал Пера Лаувсланна, тот, что по другую сторону поля, а потом увидела языки пламени над Хумеванне и все поняла. Прогремело четыре взрыва. Они грохотали с интервалом в несколько минут, и каждый новый взрыв заставлял огненное море бурлить. Она стояла одна на площадке перед домом и медленно осознавала: горит ее старый дом в Динестёле. Дом, в котором она появилась на свет семьдесят три года назад, год спустя — брат Кристен и из дверей которого обоих родителей вынесли ногами вперед. Она стояла, наблюдая горящее огнем небо, и шептала что-то сродни молитве. Губы едва шевелились. Затем она повернулась и пошла в дом. До звонка Хельге и Касперу она ни с кем не разговаривала. Никто к ней не зашел и не рассказал, что происходит. Она сама поняла.