Гауте Хейволл - Язык огня

Даг не ответил, только стоял и смотрел на руку отца, спокойно и точно выводящую кисточкой черные буквы. Когда отец закончил, Даг помог ему отнести канистры на место, и надо было еще загнать пожарную машину задним ходом в здание части. В этот день за руль сел Даг, а отец стоял и следил, чтобы машина ехала правильно. Он стоял в темноте в гараже, а машина медленно двигалась на него. Было так тесно, что его размазало бы по стене, не остановись машина вовремя. Он стоял совершенно спокойно, а машина все приближалась, и пространство наполнилось выхлопными газами. Наконец Даг остановился в метре от стены.

— Идеально! — крикнул Ингеманн.

Потом они, негромко разговаривая, поспешили домой. Они тоже в последнее время стали говорить тихо.

— Будем надеяться, это был последний пожар, — сказал Ингеманн.

— Да, будем надеяться, — ответил Даг.

— Я уже староват, чтобы тушить пожары, — сказал Ингеманн.

— Староват? — Даг остановился и посмотрел на отца. — Ты вовсе не староват. И в следующий раз ты тоже поедешь.

От последнего замечания Ингеманн содрогнулся, но промолчал. Просто покачал головой и улыбнулся сыну. Они уже дошли до дома и, войдя в прихожую, уловили запах фирменных котлет Альмы, отчего забыли про все на свете.

На следующую ночь все было спокойно.

Народ начал успокаиваться. Стали тушить на ночь свет, закрывали двери и укладывались спать в прохладных пижамах.

Только фонари на крыльце горели. Белые плафоны и мотыльки да прочие безымянные насекомые, которые слетались на их свет.

Воздух стал яснее, резче. Всего три градуса. Переполох у птиц, они летают в небе взад-вперед, словно забыв, где юг, а где север. Вода черная, блестящая, как разлитая нефть. Ближайшие дома четко отражаются в воде. Порой мне хочется, чтобы я отсюда никогда не уезжал. Никогда бы не переезжал в Осло, не учился бы, не становился писателем. Надо было остаться здесь, только здесь, посреди тихого пейзажа, мирных лесов, блестящих озер, среди белых домиков и красных амбаров, среди спокойных коров. Не нужно было уезжать от всего того, что я в глубине души так любил. Надо было остаться здесь и прожить другую жизнь.

Иногда меня охватывает чувство, будто я проживаю две параллельные жизни. Первая — простая, правильная, в которой совсем немного слов. Вторая, по всей видимости, настоящая, в ней я каждый день сижу и пишу. Первая жизнь пропадает, порой надолго, но время от времени она проявляется, и кажется, я вот-вот в нее вступлю и в любой момент смогу разглядеть настоящего себя.

И вот.

Через некоторое время становится слишком холодно сидеть у окна. Я увеличил температуру батарей, но это не спасает. В конце концов я встаю, достаю куртку и хорошенько в нее кутаюсь. Из окна я вижу место, где стоял дом Улава и Юханны, а чуть ниже по склону, рядом со старой почтой, стоит дом, который они снимали несколько месяцев, пока она не заболела, а он не попал в дом престарелых в Нуделанне. Пожар, наверное, отражался в воде. Зрелище, должно быть, впечатляющее.

Я перечитываю письмо Дага, медленно, обстоятельно, словно думаю, что смогу приблизиться к нему, если вчитаюсь достаточно внимательно. Будто покров загадочности вокруг него сплетен из этих слов.

Я пишу в записной книжке:

Кого мы видим, смотря на самих себя?

Вот в чем вопрос.

Помню один случай. Кажется, я учился в первом классе, во всяком случае, мне было лет семь или восемь. Я стоял перед классом и рассказывал какую-то историю. Не помню, что это была за история, но она была очень интересной, потому что захватила и меня, и остальных. Помню, как я подумал: «Остановись, не придумывай больше, хватит выдумок, скоро совсем заврешься, скоро тебе перестанут верить, они тебя раскусят, поймут, что ты врешь, и уйдут, а ты останешься тут один».

Но мне поверили. Меня не раскусили. Была полная тишина до самого конца истории, и еще несколько секунд после. А дальше раздалось: «Расскажи еще!»

Самое важное, пожалуй, случилось потом. Когда прозвенел звонок и все собрались выходить, меня задержала учительница. Ее звали Рут, и я ее очень любил. Она присела на корточки передо мной, а руки положила мне на плечи, будто я ударился лицом или как-то нехорошо себя повел. Я помню ее лицо, глаза, взгляд. «Откуда взялась эта история?» — спросила она. Она казалась взволнованной, и, чтобы не волновать ее еще больше, я пожал плечами и опустил глаза. Я не осмеливался сказать, что сам все выдумал. Что все это придумано прямо с ходу, что все вранье от начала и до конца. Я хотел вырваться из ее рук и совсем не знал, что ответить. Она продолжала пристально смотреть мне в глаза, и я пообещал себе, что больше никогда не буду рассказывать таких историй. Впервые я провинился и совершил нечто незаконное. Я ведь всегда был такой хороший, всегда все делал как надо. Теперь я не знал, что меня ждет. «Да ты выдумщик», — сказала Рут, глядя на меня с удивительной улыбкой. «Я больше так не буду», — выпалил я и почувствовал, как мерзкое чувство стыд зарождается у меня в животе и поднимается к груди, а потом и к лицу. Тут она меня отпустила, и я помчался к остальным, но ее слова меня не отпускали, от них было невозможно сбежать. Рут заронила их в мою душу, и потихоньку они начали там прорастать. Я был не такой, как все. Я был выдумщик. Мне казалось, по мне это видно. Это видно по глазам или даже написано на лбу. Я пообещал, что никогда больше не буду ничего выдумывать, я ведь хотел быть хорошим и делать все как надо и надеялся, что остальное пройдет само собой.