Сергей Алексеев - Мутанты

От прямого вопроса Тарас Опанасович аж назад шатнулся:

– Та ты шо, Елизавета Трофимовна?…

– И правда, Елизавета, не время, – выручил его Куров. – Прибудет Юрко, тогда и поговорим. Мы сейчас со сватом пойдем на вторую заставу, изучать план охоты на местности. А ты покуда за баней пригляди. Да прежде козла запри! А то людям проходу от него нет.

– Ой, и правда! – спохватилась она. – И что к тебе, сват, Степка пристает?

Выскочила во двор и только повесила замок на козлятник, как изнутри негромко постучали, будто козел рогами. Однако голос был не козлиный:

– Ыррын баба…

– Помолчи! – громко прошептала Сова. – Сейчас охотники пройдут – выпущу…

А те никак из хаты не выходят, верно, совещаются. Шаман же сильнее стучит:

– Батур тыала хотун! Айбасы кириккитте!

– Да сиди ты! – прикрикнула бабка. – Услышат, так будет тебе айбасы. Тебя же ловить пришли!…

Незваные гости наконец-то вывалились из хаты, но не сразу пошли за ворота, а чего-то заколобродили по двору. И добро, что недоенная коза орала и козел ей изредка вторил – так вроде целый хор получился.

– Идите-ка вы скорей! – крикнула Сова. – Козел ломится, не удержу!

И дед поторопил:

– Скорей, панове! Вырвется – всем кирдык будет! Шаман и впрямь уже ломал двери и рычал:

– Арыкарры саррылах! Айбасы урул тирриях!

Далее вообще неразборчиво. Хорошо, Дременко с козлом знаком был, потому пошевелил начальство и повел в проулок следом за Куровым. Однако Волков, шедший замыкающим, что-то заподозрил и озираться стал. Шаман же разошелся и давай топать, в бубен бить.

– Ойху! Ойху! – заблеял однако по-козлинному. – Бизда айбасы! Ойху!

Мыкола в проулке встал и ухо навострил и еще кому-то рукой замахал, но Куров вернулся и повлек крестника за собой.

А шаман в козлятнике в раж вошел – визжит, шипит, пляшет, аж стенки трясутся. Коза с козлом даже затихли от такого концерта. Пожалуй, минут пять прыгал и орал, а потом вдруг захрипел, забился и стих. Сова помедлила, замок сняла и, крадучись, заглянула: лежит дедушка на соломе, выгибается, словно от падучей, и уже не дышит.

– Батюшки!

А тот подрыгал еще ногами и вовсе размяк. Старая ветеринарша на скотский падеж за свою жизнь насмотрелась и тут сразу поняла – издох шаман-то! Хоть и боязно, да приблизилась, пульс на запястье пощупала, набралась храбрости и к груди ухом прислонилась – не бьется сердце!

Пена на губах, и все три глаза закатились…

– Ты чего это, дедушка? – ногой попихала, потрясла за плечи. – Кто же будет злых духов гонять?

Шаман уже, как кисель, жидкий стал и растекся по соломе.

Сова вскочила и в хату. Телефон ей, как ветерану партизанского движения, давно поставили, но вечно что-то в нем замыкало – куда ни звонишь, все на свинарник попадаешь. Раза с десятого угадать-то было можно и в «скорую» попасть, да ведь кому попало не скажешь, что у тебя в козлятнике мутант или шаман помер, надо Оксане сообщать. И только Елизавета Трофимовна через дедову половину вышла на Украину, глядь, – а она уже к хате бежит, с баульчиком, и халатик на ветру развевается.

– Что у вас случилось, бабушка? – Запыхалась, глаза тревожно бегают. – У тату опять припадок?!

Сова вдруг смутилась: как сказать-то, что у них в козлятнике не просто человек – шаман якутский, которого все за мутанта принимают, и еще ко всему теперь покойный. Испугается, чего доброго…

– Мы-то все живы, слава богу…

– Я же чувствую! – выпалила Оксана. – С кем-то беда! Прямо сердце пронзило! Вы что-то скрываете, бабушка!

– Ты только ничего не бойся… – Бабка повлекла ее за собой. – Пойдем, сама глянешь. Долго рассказывать! Ему реанимация нужна.

– Кому?

– Человек он, человек, я рассмотрела. – Сквозь хату провела и к сараю. – Только в шкуры одетый и нечесаный, небритый. Шаман, я их в Якутии видала.

– Шаман?

– Старенький, может, чуть помоложе Степана Макарыча. И не страшный, если приглядеться. В бубен бил-бил, кричал-кричал, а потом ногами подрыгал и помер. Может, мухоморов переел? Пена пошла…

И дверь козлятника перед нею распахнула. Думала, хоть вздрогнет от неожиданности – ничуть! Сразу же к шаману склонилась и смело так рукой горло щупать – должно быть, пульс. Потом вгляделась и отпрянула:

– Юрко?!

Шаман как услышал ее голос, так сразу дернулся и сел…

Куров вернулся со второй заставы уже под вечер в настроении веселом и бравурном, несмотря на вечный недосып. И застал в хате непривычный, вроде как предпраздничный, переполох: старуха с Оксаной суетились на кухне, варили, жарили и парили. Однако словно не к торжеству готовились, а к поминкам: все делали молча, глаза у обеих были красные, зареванные, носы вспухшие. Сова молча проводила взглядом своего крестника, шедшего в компании батьки Гуменника, и когда те скрылись за дверью на украинской территории, так деда стриганула глазами, что явственно послышался ему щелчок ножниц. Однако даже словом не обмолвилась, а Оксана просто глазки потупила и чаще заработала ножом на разделочной доске.