Владимир Бацалёв - Первые гадости

Но на улице Победа силком вернулась в мысли Аркадия, перемешавшись там со спряжениями латинского глагола. «Ну что она меня изводит, о-s-t-mus-tis-nt? — думал юноша — Я же не волчок, чтобы крутить меня по желанию, or-ris-tur-mur-mini-ntur? Я серьезно настроенный молодой человек, я ученый в будущем и porto mecum omnea mea в голове! Сгинь, Победа, брысь, изыди!»

Но Победа держалась цепко, железной хваткой, словно мысли Аркадия были ее единственным жилищем. Не зная, как выгнать Победу и задуматься о глаголе («Глагол гнал-гнал — не прогнал!»), он расстроился, и от расстройства поверхностные, преходящие знания улетели из Аркадия, как стая птиц с озера. Он забыл, что следует сторониться встречных прохожих, и чуть не поцеловался с одним, забыл, что входные двери метро летают на сквозняке, как топор в руках палача, и получил от косяка в лоб, забыл, что проезд оплачивается, и был прищемлен турникетом, наконец, на станции он забыл, куда поехал, и вернулся домой вспоминать другой дорогой.

По пути Аркадий встретил дряхлое кладбище, которое готовили под снос для новостройки.

«Что есть кладбище?.. Память о близких, выраженная материально. Может, мне выкинуть все, что напоминает Победу? Но как? Вот телефонный аппарат, по которому я с ней говорил. Что ж, выкинуть телефон? А вот книга, которую она читала. Что ж, выбросить книгу? А губы мои, ею зацелованные, куда деть?.. Правда, я могу пойти на танцы и познакомиться с другой девушкой. Но как? Кто меня познакомит? Кто меня представит? Да и девушка эта окажется вылитое подобие Победы, потому что с другой я сам знакомиться не стану». Он лег на кровать и решил, что у него депрессия от переутомления.

— Мам, что лучше: любить или учиться? — спросил он.

— Тебе лучше учиться, — ответила мать.

— А другим лучше любить, — решил он. — Как вы с отцом выкручивались?

— Да никак.

— То есть?

— Ты еще маленький.

— Это я-то маленький.

— Да, маленький и сопливый, — ответила мать.

Аркадий обиделся на свой возраст и нос и пошел смотреть, как сносят кладбище, в надежде получить неожиданные впечатления, а от них — неожиданные идеи.

Кладбище уже превратили слегка в помойку, но старухи все еще тщетно суетились вокруг тракториста, который суетился вокруг трактора, опасаясь провалиться в могилу, лишь изредка замирал и счищал с сапога глину лопатой. Коренастые мужики артельно тягали чугунные решетки из земли и бросали в кузов грузовика, а пионеры веселились так, словно пришли на утренник. Алчный блеск мерцал в детских глазах. «Монеты! — звенел безудержный гам. — Кольца!.. Драгоценности!»

— Начальством велено снести, — отвечал тракторист бабкам, — только памятник неизвестным солдатам оставить. Да и не снесешь ее, дуру бетонную!

— Да зачем сносить-то, мил нехристь? — спрашивали бабки.

— Коммуникацию поведем, — объяснял гордый за прогресс тракторист.

— Значит, кресты сноси, а на пустыре коммуникацию клади?! — верещали бабки, и вороны встревоженно подкаркивали им с деревьев.

«Если люди уничтожают кладбища, чтобы удобней было жить, значит, и языки они забывают, чтобы удобней было говорить, — подумал Аркадий. — Выходит, я, как старушки с воронами, собираюсь восстанавливать лингвистические кладбища. Правда, мои много места не займут и трактора не потребуют. Шариковой ручки разве что?»

Тут он услышал: «Добрый день, юный гений», — и увидел Макара Евграфовича.

— Ну что вы, — смутился Аркадий. — Для появления гения нужно энное количество людей, согласных и несогласных, что перед ними гений. А на меня всем наплевать.

— Будет вам прибедняться, — сказал глубокий старик. — А кладбище жалко. Я тут местечко себе приготовил. За взятку участок дали, ограду купил, цветник, подставку, крест железный, два венка, душеприказчика… Вы не знаете, где сейчас хоронят одиноких: на Рублевском или в Косино?

— Наверное, на братской свалке, — сказал Аркадий.

— Я тоже так думаю: где помрут, там и хоронят, — сказал Макар Евграфович. — Ну, пошли чай пить, пока живы.

— Я вас на свалку не отдам, Макар Евграфович, — сказал Аркадий.

— Спасибо, юноша, — сказал глубокий старик. — Но, право же, у человечества слишком куцая память. Уж если забыли, где похоронены Чингисхан и Аттила, то кто же мою могилу будет помнить?

— Вот я буду, — сказал Аркадий.

За чаем выяснилось кое-что интересное: соседи Макара Евграфовича уехали надолго в героический Вьетнам помогать ему строить социализм правильно, а ключ от комнаты оставили глубокому старику на хранение. Аркадий попросился в пустую комнату, чтобы пожить в тишине и спокойствии и потерзать Победу своей пропажей.