Владимир Бацалёв - Первые гадости

— Подожди, отец с тобой поговорит.

— А что случилось?

— Ты ночуешь неизвестно где, хотя у тебя экзамены на носу.

— Мам, сколько можно делать из бедного папы бармалея? — и повесил трубку.

«Сейчас отец скажет свою классическую фразу, — подумал Аркадий. — Это ты виновата, я всю жизнь собирался его выдрать!»

Победа сунула руки в карманы махрового халата, тряхнула волосами, обрызгав Аркадия, и спросила:

— Ты не хочешь принять душ?

В ванной он намазал палец пастой и протер зубы, потом поскреб чугуновской бритвой над верхней губой, полежал в горячей воде и, вытираясь, ощутил не только робость, но и дрожь в коленях.

Он еще раз набрал домашний номер и сказал в трубку:

— Хватит ругаться, поцелуйтесь и ложитесь спать…

Победа сидела в кресле и читала, поджав голые ноги, как девушка-картинка на упаковке колготок. От ее вида Аркадий застрял в дверях, поискал ногой стул, нашел, присел на край, как проситель, и сложил руки на колени. «Надо вот так сидеть и ждать, что она скажет, — решил он. — Или действовать? Отнести на кровать и там за поцелуями… Но что снимать прежде: мои штаны или ее халат?.. И свет? Как быть с ним? Где тут выключатель?.. А вдруг она не хочет? Заработаю по рукам. А вдруг не донесу? Женщины, наверное, тяжелые. — Он представил, как, скорчившись в три погибели и обливаясь потом, подтаскивает Победу к кровати. — Может, просто сесть на софу и потянуть ее за руку? В каком-то кинофильме так и было. И свет потух сам собой, а зрители засвистели. — Он оторвался от стула, дошел до середины комнаты и замер от робости: — Сейчас я рухну на софу и забьюсь к стене, а Победа обидится. Или примет за должное? Интересно, как бы поступил Вертер, если бы Лотта вот так развалилась перед ним?.. Сбегал бы за пистолетом и застрелился у ее ног… Но я-то не Вертер!»

Он примостился на подлокотнике кресла и спросил:

— Пожелать тебе спокойной ночи?

— Волосы еще не высохли, — сказала она, — подушка промокнет.

Аркадий поцеловал Победу в щеку.

— Когда я была маленькой, мне говорили, что от поцелуев люди болеют гриппом. Мама сшила повязку с красным крестом, но без полумесяца, я ходила по коридору общежития и всех растаскивала за ноги. Почему-то студенты предпочитали целоваться в коридорах.

— А мы жили в одной комнате, и я плохо спал по ночам. В наказанье родители оставили меня без братьев и сестер.

— Что ты щупаешь мои ноги?

— А что же мне еще щупать?

— Щупай свои.

— Я вообще могу уйти.

— Свет погаси, когда будешь уходить.

— Пожалуйста, — сказал Аркадий и пошел к двери.

Победа юркнула под простыню и спросила:

— Погасил?

— Сейчас погашу, — ответил Аркадий, обуваясь.

— А может, останешься? Куда ты пойдешь посреди ночи?

— Пойду куда глаза глядят.

— Ну, погляди на меня…

Аркадий подумал, вернулся и лег рядом с Победой, как бревно.

— А еще в детстве мне говорили, что целоваться в губы вредно: от этого разводятся глисты. А я морщила лоб и не могла представить, как это червяки переползают из одного рта в другой?

— Я тебе со своими глистами не навязываюсь.

— Твой язык очень шершавый. У тебя от волнения во рту пересохло.

— Андрей лучше целуется? — спросил Аркадий.

— Что ты к нему привязался?

— Проходимец он, твой Андрей. Винтик в механизме.

— Шпунтик, — сказала Победа.

— Нет, винтик.

— А что винтик? Вынь его — и машина встанет.

— Не встанет — деталь не дефицитная.

— Лучше поцелуй меня.

— Ты и так вся зацелованная, как покойник.

— Ты правда никого не любил до меня?

― В седьмом классе любил дикторшу телевидения.

— А если у нас будет ребеночек?

— Назовем его Петей.

— А простыню ты завтра отстираешь?

— Или дегтем дверь вымажу…

Панельный ящик, в котором у Чудиных была квартира-конура, в котором балконы походили на палисадники и курятники, а стены колыхались, как занавески, от сквозняков, в котором частенько женились ровесники с одного этажа, а в общих коридорах держали кадки с квашеной капустой, панельный ящик выглядел четырнадцатиэтажной деревней, потому что населяли его люди, приехавшие после войны перестраивать город Москву в великую бетонную свалку образцового коммунистического содержания. Даже двери по сельской привычке многие не запирали, да посторонний (и потусторонний) не смог бы проникнуть внутрь незамеченным мимо когорты пенсионеров, гревшихся на завалинке и заодно охранявших подъезд даром. А уж о том, чтобы прихватить чужое добро, и речь не велась: науськанные друг другом стражи забили бы вора палками.