Айрис Мердок - Зеленый рыцарь

Беллами переписал стихи Данте из письма отца Дамьена.

— Это Данте, «Чистилище», Вергилий прощается с Данте.

— Да, верно, но как это переводится?

— Неужели ты не знаешь?

— Нет, я не понимаю по-итальянски, не всем же быть полиглотами!

Клемент дал ему традиционный перевод:

После ухода Беллами Клемент вновь уселся на кожаный диванчик перед электрокамином, вытянув обутые в тапочки ноги на казахский коврик. Размышляя о предстоящей пятнице, он удивлялся тому, как четыре разумных человека могли придумать нечто столь безумное. Как вообще зародилась эта странная идея, как она доросла до того, что стала казаться неизбежной? Питер высказал ее Беллами, полагая, что это поможет ему восстановить утраченные воспоминания. Идея была довольно идиотской, но правдоподобной. Можно понять и то, что все они любезно согласились помочь Миру устроить такую шоковую терапию. Кроме того, Беллами также увлекла возможность более возвышенного озарения, изменения духовного настроя Питера, которое, вероятно, в расширенном понимании Беллами преображалось в чудотворное восстановление согласия и в примирение, даже в вероятное вмешательство ангельских сил. Разумеется, им следовало учитывать, что Питер был пусть даже и отошедшим от дел, но психоаналитиком. Следовал ли он учению Юнга? Почему им не пришло в голову спросить его об этом? Почему они не проявили к нему более глубокого интереса, не расспросили подробно о его прежней жизни и работе? Возможно, потому, что он вошел в их жизнь обвинителем, перед которым они обречены быть виновными… и действительно, разве не испытывают они чувство вины? Конечно, исключая Лукаса. Но неужели Лукас действительно не чувствует себя виноватым? Клементу не хотелось думать о проявлении Лукасом такой феноменальной бесчувственности. Каковы же тогда мотивы Лукаса? Зачем в качестве дополнительной aide-mémoire [67] Памятка, памятная зацепка (фр.). для восстановления памяти противника он предложил Клементу вновь притащить туда бейсбольную биту? Не произойдет ли трагедии, если Клемент передаст ее Питеру? Разве Клемент не сказал Беллами, что это воспроизведение может и должно быть театрализованным представлением? Клементу отчаянно хотелось избавиться от этого оружия до повторной встречи, но он решил, что было бы слишком рискованно выбросить столь важный предмет, столь важную улику. В любом случае, Клемент мог навлечь на себя гнев Лукаса, узнавшего о потере доверенной ему «игрушки». И все же их затея — полнейшее безумие! Что на самом деле задумал Питер, почему он не разыграл пока свой главный козырь, почему не обратился в законный суд, возможно, взывая к реституции и справедливости? Он всего лишь забавляется и мучает Лукаса перед тем, как отдать его в руки закона? Другой фактор в этом запутанном смысловом поле представляли «клифтонские дамы». Возможно, Питера интересуют именно они… и он считает их своим выкупом, вознаграждением, триумфальным призом… считает их своими заложницами. Он представился им в таком трогательном виде, сирота, лишенный семьи, робкий и одинокий. И к тому же богатый.

«Я считаю его богатым, — подумал Клемент, — Мы все проглотили и эту приманку!»

Тут память Клемента, не имевшая никаких провалов, подкинула ему образ Питера, танцующего с Алеф на вечеринке. Потом он подумал о Луизе, о той ошеломляющей неприязни, что возникла между ними в ходе последней встречи, они вдруг будто оцепенели и стали косноязычными, словно их разделил какой-то магический щит. От этого воспоминания волосы у него встали дыбом.

«Какая ужасная метафора, — подумал Клемент, — будто язык деревенеет, скованный тайными силами».

От этой мысли его собственный язык невольно съежился во рту.

«Я теряю свое влияние, я теряю влияние на них, а все по вине Лука, — размышлял Клемент, — Он погубил наши души и осквернил нашу невинность. Он околдовал нас. Почему я такой покорный? Почему участвую во всем этом фарсе, играя роль его помощника, защищая его не имеющую оправдания позицию, противостою праведной позиции потерпевшего, который спас мою жизнь? Неужели меня действительно преследует какое-то давнее чувство вины, связанное с той жестокостью, с которой — по мнению Лукаса — я относился к нему в детстве? Мог ли я быть жестоким? Но в детстве я восхищался ими преклонялся перед ним, уважал его, считал Лукаса замечательным и изумительным, он такой и есть — замечательный и изумительный. По-моему, я любил его, наверное, я люблю его до сих пор. И теперь я веду Лукаса к ловушке, где он позволит сделать с собой все, что угодно, спокойно разрешит Питеру убить себя, он совершенно не ценит свою жизнь. Или, возможно, жертвой стану я. В конце концов, как сказал Лукас, во всем виноват именно я».