Александр Вяльцев - BLUE VALENTINE

— Я хочу пойти погулять, — сказала она.

— Не надо, смотри, какой холод и туман.

Потом снова долго молчали. Слишком долго, чтобы это можно было легко списать на рассвет.

— Пойду, — наконец сказала она, и ушла наверх.

Захар подумал, что все это было весьма нелепо: они стояли очень близко и бесконтрольно колебались в обоюдном молчании.

Утром с похмелья ее игра казалась ему невыносимой: в комедийном виде она представила обществу их утреннюю встречу. Он скрылся ото всех наверх. Даша пришла сама, и он натужно острил. Он никогда ничего ей не скажет. Но в это утро она была бесконечно чужда ему. Детски веселая, она казалась пустой и ненатуральной. Оксана выгодно отличалась от нее сосредоточенностью и чуткостью.

В Москве он набросился на Оксану. Господи, как он ошибался, как он мог не понимать, кто ему действительно нужен!

…Он был жаден. Он все время многого хотел: разных людей, разного опыта. И все же ему плохо удавалось наслаждаться простой жизнью. Он гулял по жаре по окаменевшему поселку, окруженный жужжащими комарами… Думать! — Что-то все время сбивало мысли на себя (и от нее). Особенно после водки. Хотелось разбить голову.

Ночью Захар поехал к Лёше, но не застал. Посмотрел в пустом доме “Семнадцать мгновений весны”. Дал орущей кошке яйцо. (У него был ключ — с тех самых пор: как возможность возвращения, как символ того, что история не завершена. Как талисман. Как волшебный ключик от двери, через которую он сбежит из комнаты с веревкой.)

На следующий день он поехал в Москву: работать устал, а отдыхать было скучно. Притаившееся в кустах солнце ударило по глазам… “Что толкает этих леммингов к смерти?…” — пел магнитофон по-английски.

Он выбрал самое удобное время: начало сумерек. Мало машин, и никто не слепит в глаза… “Зачем я суечусь? — думал он. — Бог всегда наказывает меня за это…”

Самый популярный нынче вид смерти — в автокатастрофе.

Он сильно затвердел. Снаружи он как бетон. Кажется, не было вещи, которую он не мог бы выполнить или вынести. И все же был один пункт. И заглянув под этот бетон — он вздрагивал от созерцания неприрученного хаоса.

Оксана была мудра по-своему, но Захара все время удивляло в ней это неизбывное желание, чтобы все было не так, как есть. И если сама она не могла, в связи со сложившимися обстоятельствами, создать для себя желательную обстановку, то это за нее должны были сделать другие. Главным образом Захар. Отсюда неумеренные реакции на свою маму, на захарову, постоянные выспрашивания о планах, о будущей жизни, о будущих доходах (тема усугублялась ее намерением уйти с радио). Захар попытался объяснить, что то, что они называют “обстоятельствами” — глупый эвфемизм и ошибка мышления:

— Нет никаких обстоятельств — это сама жизнь. У нас она может быть, скорее всего, только такой. У других, вероятно, другой. Если ты можешь здесь что-то изменить — меняй. Но не прибегая к крайним и не очень тактичным средствам — истерике, угрозам самоубийства…

Он не отказывался ни от какого варианта. Ему не для чего было жалеть себя. У него было постоянное ощущение, что жизнь кончилась. Поэтому он мог относительно легко делать то, что надо делать, без оглядки — удобно ли ему это или нет. Более того, ему казалось, что (в этой жизни) он не ошибается. Потому что не выбирает целей — но лишь тактику. А тактика одна — уговаривать, что все хорошо, и стоять насмерть. И сразу ошибался, как только начинал делать то, что ему удобно.

Оксана наорала на директора магазина “Стройматериалы”, обвинившего Захара в порче плит ДВП, которые он выбирал на складе, возмутилась, что Захар пошел помогать не очень щепетильным соседям чинить дорогу, и что его мама переложила вещи из сумки в шкаф. Не все можно было объяснить расстроенными в последние месяцы нервами. Их прежние ссоры тоже были из-за этого. Что жизнь не такая, как хочется, и никто не берет на себя подвиг сделать ее другой. Реально сделанное не замечалось. Это все равно было в контексте старой жизни, не менявшее ее кардинально.

Ему теперь было легко рассуждать (прежде он бы не стал так делать, переведя ситуацию немедленно в скандал). Теперь он мерил все в иных понятиях. Есть жизнь, она идет — и это хорошо. Все может быть гораздо хуже, он уже видел это. О, это такая хрупкая и непостоянная штука, — как можно упрекать жизнь за дурное однообразие?! Тонкая корка постоянства над бездной хаоса. Над смертью, лицом к лицу с которой очутиться так просто.

В эти же дни на даче он вычитал у Элисео Диего: “Там, где ступаешь ты сейчас, там — всё”. Так он теперь и мыслил: никакого завтра.