Александр Вяльцев - BLUE VALENTINE

Даша сидела, как бедный родственник, странно было это видеть. Побитая собака: вот, посмотрите, каков мой избранник! Какова я, на такого согласная!

Повторила (естественно с иронией) слова Артура, что женщина ни на что не годится. Невиданное самоумаление! Она тоже сделала выбор и теперь терпит все?

Смешно, но отчасти это совпало с мыслями Захара последнего времени. Глядя на работающих мужчин — он порой испытывал восхищение. Мужчина может все, вот только детей рожать не может. Женщина же — говорящий приз. И еще — арбитр изящного для тех, кому это по глупости нужно.

Был первый теплый день этого холодного лета и весны. Он сидел у себя наверху на даче и стучал молотком. Странно — у всех были достоинства. И все заслуживали быть (насмерть) любимыми. Один он не заслуживал. Наверное, ему и так в чем-то везло — чтобы еще везло в любви. В конце концов, то, что у него кто-то был все эти годы, тоже что-то значит. Ах, если бы она не была столь истерична и неуравновешенна (вчера пыталась устроить скандал перед гостями, собравшимися повидаться с Ричардом — он, бедный, ничего не мог понять). Не любовь — а искалеченный инвалид. Конечно, можно было жить и так. Будут истерические всплески вины и ненависти — только любви и жизни не будет.

Здесь на даче он решил, что, все-таки, наверное, уйдет от нее. Отношения между людьми такая хрупкая вещь. Стало навсегда невозможно их тонкое чувствование и потребность друг в друге. Когда лишь он и она — и больше никого. Только на любви и необходимости другого — можно переплыть бездну человеческого несовершенства и слабости. Они, конечно, могли бы, как два солдата, хвастающихся, что, вот, всего две истерики, а так — очень даже хорошо выдерживаем атаки. Но зачем они их выдерживают? “Мы как две тени, в нас нет жизни, — думал Захар. — И одна забота — обойти еще одну возможную мину. Чтобы что?…” Она “доказала”, что имеет право жить вне его. Да, она свободна — и это был ее конец в нем.

Он шел по лесу и думал, что все-таки, несмотря на весь инфантильный “протест” и требовательность — никогда бы не ушел от нее. Все-таки она была очень глубоко в нем. Он вспоминал романтику их загородных гуляний, когда она посвящала Захара в ботанику… Подобные воспоминания так умиляли его. Всего этого уже не будет. Она никогда не будет прежней для него, да и вся ботаника… Может ли быть ботаника после Освенцима? Ему должно хватить сил отпустить ее (даже если она уже этого не хочет) — если прежнее и неразломанное уже невозможно. Пропала чистота чувствования, пропала уверенность в исключительности тебя для другого.

Да, он мыслил о многих вещах совершенно по-идиотски. Последние события его отрезвили. Это не могло ей не нравиться. Но все это слишком поздно. Ни прошедшие почти уже три месяца не излечили ее, ни его “добродетели”… Более того, она была убеждена, что ни в чем не ошиблась, а ошиблась жизнь. Захар был “плохой”, с которым можно так, теперь он “хороший”, с которым так нельзя. Словно он вещь, посторонний малознакомый человек. Будто на этот случай есть своя математика — подсчитывать заслуги. Ему было уже не больно быть нелюбимым, быть “брошенным” — ему все равно было больно уйти, больно остаться один на один со своей жизнью, в которой не было никакого проку…

Ну, вот, он и “победил”, как он теперь всегда побеждал. Он вторично завоевал эту женщину (что было посложнее, чем в первый раз), убил любовь. Отчего же он не рад? Почему уехал на дачу? (Вторая ночь порознь за три месяца.)

“Эхо Москвы” на даче — незаменимая вещь. Оно поставляло человеческий голос. Даже одиночество с ним сподручнее. Выключал радио — и становилось страшно. Не чего-то или кого-то — было страшно своей тоски. Опять думал об Оксане, опять хотел ее видеть. Вспомнил, как приезжал к ней с Кириллом ночью в прошлом году, думая, что им будет неуютно одним ночью в еще недостроенном доме, пожертвовав возможностью почитать, поработать, слетать в гости. Какого черта! Ничто ничего не значит! Приговорен и отвергнут. Теперь он “отомстил”. Там все разрушил и здесь — “ушел”. Ему не нужно любви, не нужно никого — он боялся одиночества. Этого монстра его жизни.

Адамо Георгия Масишвили сменил Гудмен Бориса Алексеева. Захар активно сажал аккумулятор “Ослика” (родительских “жигулей”, постепенно перекочевавших в его собственность).

“Каково ей сейчас там? А если режет вены?”

…Самое невыносимое на даче — ожидание. Ожидание того, кто вроде бы обещал приехать. Ожидание хоть кого-нибудь. С утра был ливень, поэтому Захар отогнал машину на плиты (иначе бы не выехать). Приехал и уехал отец, и теперь на весь день он был лишен человеческого голоса. “С кем она, как она, моя изменница-жена?”