Александр Вяльцев - BLUE VALENTINE

Вечером звонок: приехал Ричард. Теперь и перед ним надо будет разыгрывать номер крепкой семейной пары, у которой все неизменно и по-американски o’key.

Целую неделю не было сил ничем заниматься. Оксана была у Даши. Вот еще один мастер интерпретации. Передала бывшее в тот вечер совсем в другом контексте и в других словах. Получалось, что расколола Захара на мах: мол Захар ее подписывал, а она стойко отказалась. Какая-то дремучая гордость и потребность самоутверждаться (а это слабость). Неужели женщина совсем не может быть объективной?

Вернувшись, Оксана устроила ему мозговой прессинг — немного не вовремя: он весь день перекладывал пол на кухне, сгнивший за сто предыдущих лет.

— Меня все убеждают, что ничего особенного не произошло, и это всегда так бывает. И я постепенно убеждаюсь…

Убеждена и в том, что то, что сделал ей Захар, вернувшись, равно тому, что сделала она ему. И что у него нет никаких оснований изображать из себя жертву. Захар вернулся, чтобы не умереть, и она спала с ним, чтобы не умереть. Вернувшись, Захар был в экзальтации, вызванной нанесенным ему ударом. Она тоже была в экзальтации, вызванной любовью.

— Зачем ты его так любила, почему не могла отказаться от любви? — спросил Захар.

— А почему ты не мог отказаться от любви ко мне?

— Я должен был отказаться от любви к своей жене?!

— Ты никогда не считал меня ею. Ты ненавидел само это слово!

— Да, я разобрался в этом за тот месяц у Лёши. И даже если я не называл тебя так, я тебя так ощущал. И помнишь — в сентябре — я не смог от тебя уехать, просидев час в “запорожце” со всеми вещами. Это был ужасный час, за который я многое понял: что мне некуда ехать, что у меня никого нет, кроме тебя. И ты это знала, и не могла не помнить, если бы хотела помнить!

Она долго молчала и вдруг спросила:

— Ты будешь счастлив, если я все порву и полностью доверюсь тебе? Обещаешь сделать мою жизнь счастливой, обещаешь посвятить свою жизнь только мне?

Опять обещания, более реальные и трудные, чем “мазохистские договоры”, ибо — с продолжением, ибо первым пунктом стояла известная Захару работа, как у всех. Вторым, что ему прямо теперь надо было почувствовать ее женой и создать видимость тесного семейного счастья.

— Я буду делать, что надо, но без всякого пылания чувств — ибо долго работал на вытеснение, — сказал Захар.

Она разозлилась и вышла…

Последнее время у нее было очень нервное настроение. Внезапно проявляла себя резко и эгоистично. Постоянные фразы: “А что ты сделал для меня?… Я думала, если человек обещает… Если человек ценит меня… Но не надо было обольщаться…” Вдруг заявила:

— Для тебя это не должно было быть ударом: я заранее тебе сказала (что любит другого: на самом деле — Захар из нее вытянул). У тебя было время (полторы недели) — чтобы уйти…

Она, оказывается, давала ему шанс все понять и уйти! И он сам виноват, что не воспользовался им.

— Не говорила же — щадя твою гордость. (Зато потом нанесла по ней разом такой сокрушительный удар.)

Все это было ложью. И в любом случае — неблагородно. Кажется, отчасти она поняла это в тот же вечер. Два дня была само сокрушение и вина. Захар же — словно окаменел.

Доделал кухню: плиту, стены, пол, раковину. В пятницу зашли Даша с Артуром. Артур весь вечер гнал телеги про мужчин-“кремней”, которые никогда не женятся, храня “девственность паспорта”.

— Ты так любишь свой советский паспорт? — спросил Захар.

Но этим Артура не сбить. Он уже стебался, что организует сотоварищи клуб и при нем газету бобылей…

Захар не мог понять, как Даша это терпит? Он представил, что сделала бы Оксана, произнеси он такое. Либо — это последний всплеск гордости и бравада перед тем, как сдаться (может быть, Захар подстегнул).

— Это рассуждение слабого человека, — возразил Захар. — Ах, как же — меня, такого замечательного — захомутают, заставят пожертвовать кусочком моей бедной собственности! Эти люди думают, что жертвующие своей свободой — убоги и малодушны. На самом деле — они мужественны и мудры. Жертва — это драма: несение в себе конфликта между эгоизмом и отдачей себя другому, как все-таки самому ценному, что есть в жизни. Человека можно завоевать лишь максимальными жертвами. Но это и самая большая победа.

Но Артур носился с собой, словно с памятником, даже не понимая, как плоско и незрело все, что он говорил. Какой-то до сих пор юношеский страх и максимализм. Преувеличенная щепетильность к своей судьбе.