Бахыт Кенжеев - Младший брат

— Все-таки белое? — подмигнул прозаик Ч.

— Но почему ты его подвенечным называешь? Просто свадебное.

— Мне так хотелось в церкви...

— Исключено, дочка, — посуровел прозаик Ч. — Тоже мне мода! Как ты думаешь, Марк, блажь это?

Марк кивнул.

— А ты, Глаша?

Глаша отставила свою пол-литровую кружку с чаем, и в синих ее глазах появилось то самое мечтательное выражение, которое заставляло Веронику бояться, что «вертихвостка» выскочит замуж и уйдет из семьи.

— Выгнать могут, — загадочно сказала она.

— Откуда?

— Из комсомола.

— Это само собой! По существу-то, что ты думаешь? Вот ты в июне у себя в деревне была. Как у вас там — венчаются?

— В Лихие Бугры ездят. На полуторках. Там и венчаются, и крестят.

— Почему ж не во Дворце, не в райцентре? — ужаснулся хозяин.

— Там мымра. Стоит с лентой через плечо, мямлит что-то. Десять минут на каждую пару. А в церкви свечи, в церкви хор поет, батюшка красивый, читает долго...

И она бросила испытующий взгляд на Сергея Георгиевича, который тут же принялся сокрушаться, относя народную отсталость отчасти за счет неумения Советской власти «разработать по-настоящему привлекательные гражданские обряды». Час был поздний. Ушла в свою комнатушку лукавая Глаша, стол опустел. Осталось на нем только три высоких хрустальных бокала, играющих при свете старинной люстры, забытая краюха хлеба да бутылка «Киндзмараули» [4] В любом российском застолье, между прочим, непременно сыщется доброхот, который сообщит вам, что «Киндзмараули» было любимое вино Сталина, будто это прибавляет ему вкуса или крепости. (Прим. авт.) , которую радушный хозяин держал до поры в холодильнике в виде сюрприза.

— Единственная беда,—посетовал прозаик Ч.,—здорово меня эта поездочка выбила из колеи. Еще дня два возиться с отчетом, потом сразу в Опалиху — вести семинар для молодежи... Словом, со свадьбой никак помочь не смогу.

— И не надо,— благодушно сказал Марк,— утрясется.

— Надеюсь, дорогой Марк, надеюсь. И еще,— вспомнил он,— в конце месяца надо сдать статью, для которой и материалов пока нет, да и работа предстоит тонкая...

— Какая, коли не секрет?

— Вообще-то секрет,— поморщился Сергей Георгиевич,— но будущему зятю, пожалуй, могу и довериться. Ты ведь знаешь, что среди эмигрантов есть до ядреной фени всякого говна...

— Папа!

— Виноват, всякой дряни с сочинительскими наклонностями. Полторы тысячи названий, не шутка! Ну, пускай плещутся в своей вонючей луже. Они иностранные подданные, с них спрос невелик. Однако же рынок для антисоветчины немаленький. Вот и по нашу сторону границы попадаются охотники половить рыбку в мутной воде.

— Диссиденты?

— Это особая статья, — отмахнулся хозяин. — Мне до них дела нет — я же писатель, а не чекист. Нет. Существуют у нас, понимаешь ли, людищки, наделенные известным литературным талантишкой. Иной раз и в Союз попадают. Талант-то их — будто зуб кривой. Вроде он и есть, а пользы от него шиш, и порядочный стоматолог его без долгих разговоров выдирает. — Сергей Георгиевич невольно сделал движение рукой — что-то сжал, что-то дернул.— Сунется такой типчик со своими опусами в одну редакцию, сунется в другую, бывает, и пригреют его разок, поощрят, напечатают, Но чаще дают от ворот поворот. И начинает в таком графомане играть обиженное самолюбие. Бродит, распирает. Одни страдают тихо, а другие... сначала в критиканство, потом в клевету, а в конце концов продаются тем, кто готов их купить. Со всеми потрохами. Винца еще хочешь?

Марк подставил свой бокал. Пальцы его сами собой подрагивали, ломали хлеб, засыпая скатерть крошками.

— Так о чем я, бишь? С Пастернаком историю помнишь? Неплохой, между нами, был писатель. Как у него там: «Гул затих. Я вышел на подмостки...» Да. И получил он по шапке, из уважения к возрасту и переводческим заслугам далеко не так сильно, как мог бы. Солженицын же, Максимов какой-нибудь, Синявский тот же — другой разговор. Не мы их — так они нас, закон жизни, диалектика классовой борьбы. Уничтожать эту заразу надо на корню. Препротивное занятие, согласен. Но, увы, необходимое. В общем, заказали мне для «Литературки» статью об одном таком гаврике. Книгу его я видел на ярмарке, да вчера мне Горбунов подбросил экземплярчик. Материалы обещал дать дня через три.

— А что за книга? — похолодел Марк.

— Якобы о кошках. Да на, посмотри.

Из ящика письменного стола появилась на свет Божий нетолстая книжка в голубой бумажной обложке. Она самая, «Лизунцы», Михаил Казанов.