Бахыт Кенжеев - Младший брат

— Разумно,—согласился Марк.—Но вы знаете, Сергей Георгиевич, чтобы уж раз навсегда договорить на эту тему, один мой приятель говорил, что он где-то слышал, как кто-то вроде бы удивлялся тому, что наши газеты обожают поносить Запад, ФРГ в особенности, за короткую память. Мол, необходимо помнить уроки истории, преступления фашизм страдания народов. И вот этот кто-то поражался кампании против «Архипелага», уверяя, что и нашему народу вредно иметь короткую память...

Он говорил бы и дальше, все более озадачивая прозаика Ч., но тут Света принялась довольно яростно толкать его под столом ногой.

— Не слушай ты его, папка,—распорядилась она-—У него мозги бывает, совершенно не в том направлении работают.

— Почему же?—в прозаике заговорила мужская солидарность. — ему же надо отвечать своей клиентуре. И мнение довольно распространенное. Но, друг сердечный, опровергнуть его проще пареной репы. Ты сам сообрази...

Тут в дверь энергично постучали, распахнули ее без приглашения и в шагнувшем в комнату румяном человеке в штатском Марк признал полковника Горбунова. Облобызав гостя, Сергей Георгиевич усадил его за стол; захлопотала Вероника, накладывая ему закусок. Водкой полковник распоряжался сам.

— И не думай беспокоиться, Серега,—говорил он, перемалывая в челюстях кусок ростбифа,—все на мази. И доски, и полиэтилен, и даже рейки—все выписано прямо с базы, по госцене. Наши возможности все-таки не чета вашим, щелкоперским. Так что чуть просохнет—жди грузовика, и вырастут твои помидоры лучшим образом.

Ко всем своим прочим достоинствам Горбунов состоял членом правления дачного кооператива недалеко от Переделкина и имел обширнейшие связи по части стройматериалов и рабочей силы. Но прямой клеветой было бы утверждать, что на одном этом и держалась их многолетняя дружба с прозаиком. Он и заехал не столько по делу, сколько на огонек, как едва ли не каждую неделю. И при этом исчез так же стремительно, как появился.

Марк подбросил дров в камин. Пламя, совсем было затихшее, снова стало кидать малиновые и соломенно-желтые блики на деревянные стены толовой.

— Сергей Георгиевич,—Марк прокашлялся,—вы догадываетесь, что мы приехали не просто так...

— Еще бы!—широко улыбнулся будущий тесть.—Значок-то, значок зачем нацепил, а?

— Ваша дочь заставила!—с облегчением воскликнул Марк, снимая с лацкана значок с остреньким латунным профилем Ленина.—Словом, я хочу просить у вас ее руки.

— У!—сказал писатель.—Официально-то как. А сама дочь согласна? И с матерью говорила? А, была не была, соглашусь и я! Заявление подали, молодые?

— Как можно, Сергей Георгиевич?—Глаза Марка излучали смирение и почтительность.—В некоторых отношениях я человек старомодный. К тому же некоторые деловые вопросы...

— Ладно. Польщен. О делах — потом. Дайте-ка я вас поздравлю, дети. С этими словами Сергей Георгиевич встал из-за стола и заключил в широкие объятия сначала наследницу, а потом и Марка.

— Отлично. Я ведь тоже человек старомодный, а мне добрые люди уже успели кое-что донести на ваш счет, я уж и не знал, что отвечать.

— Да ты что!—всплеснула руками Света.

— Вот так-то,—подмигнул прозаик Ч.—Но все—забыто.

За счастье молодых выпили немедленно и с удовольствием, о «делах», то есть о сроках и устройстве свадьбы, хозяин говорил сочно, выказав себя рассудительным человеком и щедрым отцом. Предложение Марка взять на себя хотя бы часть расходов было с негодованием отвергнуто.

— Жаль, с главным подарком придется обождать, ребятишки. «Уральскую сагу» только-только сдали в набор, остаток гонорара получу не раньше октября. И на кой ляд я связался с этим «Московским рабочим» ? Тираж урезали, теперь решили в бумажной обложке выпускать—картона у них, видите ли, дефицит. Скоты.

— Ваши книги и так раскупают,—утешал его Марк.

— Все равно обидно. И бумага чуть ли не газетная. Словом, злюсь. А ежели совсем честно,— он несколько сник,—тревожусь я за эту книгу. Столько по заводам мотался, кис в гостиницах вонючих, пил с работягами, и писалось с огоньком, а что-то в ней, чувствую, не сладилось. Еще бы хоть месяца три посидеть... Не иди в писатели, Марк. Неблагодарная работа. Главное, живем мы вроде красиво, беззаботно, водочку пьем, в пиджачках замшевых расхаживаем. А копнешь—труд, труд и еще раз— труд. Толстой, говорят, «Войну и мир» семь раз переписывал. Думаешь, что-нибудь с тех пор изменилось? Да ничуть!

Скрипя деревянными ступенями лестницы, он поднялся в кабинет и принес давешнюю бутыль, а там подоспел и чай, и пирог с грибами, с утра испеченный раскритикованной Глашей. На втором этаже чуть слышно стрекотал сверчок, ночь стаяла холодная и ясная.