Бахыт Кенжеев - Младший брат

Уложились в полдня. В три часа начали разбирательство в небольшом зале областного суда, в восемь вечера зачитали приговор. Не обошлось, кстати, и без дешевой символики—Марк против воли все время косился в окно, где маячила, замахнувшись мечом, пресловутая скульптура Родины-матери, склепанная из огромных стальных листов.

Он вдруг пожалел, что расстался с Истоминым. Грустно было шляться по городу в одиночестве. Тоска и усталость не покидали его, не давали радоваться ни балкончикам на витых чугунных колоннах, ни осеннему изобилию рынка, ни забавным объявлениям, набранным вычурным шрифтом двадцатых годов. Сквозь облетающий парк он вышел на набережную, с сожалением бросил взгляд на внушительное темно-серое здание батумской гостиницы. Будь в кармане удостоверение Конторы, пустили бы. Тогда было бы—окно в парк, ветер с моря, музыка из ресторана по ночам, тонкий запах старого дерева и плюша в огромном номере. А может, и не пустили бы, раз на раз не приходится.

— Умели строить,—услыхал он. Седовласый, чуть обрюзгший полковник говорил доверительно, сжимая руку своей молодящейся подруге.—И не спорьте со мною, Татьяна Михайловна, вы в ту пору еще пешком под стол ходили.—Подруга хихикнула, раскусив тайный комплимент.—Порядок при нем был настоящий, работать еще не разучились. И что же? Цены снижались всякий год, полки в магазинах ломились, икры навалом—ешь. не хочу, девятнадцать рублей кило—зернистая, тринадцать—паюсная, красная вовсе—семь. Как сейчас помню...

Он пропустил парочку вперед. Облака сгущались, только по влажному теплу, исходившему из одной точки неба, чуть посветлее других, можно было угадать, где сверкает за тучами солнце, видное только птицам— или нет птиц, летающих так высоко?—да пассажирам аэропланов.

«Боже мой,—подумал он,—впервые в жизни мне совершенно наплевать на то, что случится со мной, скажем, через две недели».

Когда зачитывали недлинное обвинительное заключение, публика в зале—местные чины ГБ, комсомольские активисты да досужие пенсионеры — помалкивала. Зато когда Андрей признал авторство, признал, что читал отрывки вслух и давал копии романа приятелям, но виновным себя не считает, возмущенно зашушукалась. С глазами у подсудимого стало совсем неважно, пришлось и на суд надеть дымчатые очки—то-то было толков в фойе насчет нахального вида московского диссидента. На улице шел мокрый снег, воздух в зале суда стоял сырой и спертый. Кое-кто сидел прямо в пальто, другие держали верхнюю одежду на коленях.

Честно отрабатывал свой немаленький гонорар Ефим Семенович, хоть и диковато звучали иные его пассажи об искреннем раскаянии подсудимого. Обильно потел, осушил почти весь графин с желтоватой водой перед ним стоявший, к концу речи пришел в порядочное возбуждение Разумеется, говорил он, нельзя отрицать антисоветского характера «Лизунцов», никто не спорит с заключением экспертов из Главлита. И да чтение романа вслух «группам от трех до десяти человек», имевшее месте в Москве и в Ленинграде, можно бы при иных обстоятельствах квалифицировать как распространение заведомо ложных клеветнических измышлений, прочащих советский государственный и общественный строй. Отрывки из романа передавались в эфир радиостанциями стран империиализма, что еще прискорбнее. Но оснований обвинять подсудимого в антисоветской агитации и пропаганде, на что напирал товарищ прокурор,—нет! Не со злым умыслом имеем мы дело, товарищи, а с легкомысленным, безответственным характером подсудимого. Судить нужно не столько Баевского, сколько предателя родины Розенкранца, обманным путем вывезшего преступное сочинение за рубеж. Подсудимый же искренне полагал, что оно носит чисто юмористический характер. Наивность? Да! Наивность на грани преступления? Тоже да! Однако обратите внимание, товарищи, именно на грани! Увы, заблуждения подсудимого коварно использовали в своих грязных интересах силы, враждебные нашему строю (жар, с которым произнес эту фразу адвокат, успешно скрыл ее грамматику), силы враждебные, да, умеющие извлекать выгоду из всего—в данном случае из непомерного тщеславия подсудимого, из его честолюбия и идеологического инфантилизма... Обратимся к стихам Баевского—и мы увидим так называемую «чистую лирику», безо всяких покушений на подрыв советской власти...

Да-да, и незапятнанный моральный облик подсудимого—характеристика из Кириллова, характеристика из жэка: «К обязанностям дворника относился добросовестно, принимал участие в субботниках, имел общественную нагрузку, состоя в редколлегии стенной газеты».