Марина Юденич - Антиквар

Оказавшись на Кутузовском, он притормозил у родительского дома, намереваясь заглянуть в супермаркет, занимающий теперь первый этаж. Явиться в гости хотелось, как полагается, с красивой бутылкой, красивыми сладостями, красивыми цветами.

Секундой позже, однако, пришла другая, куда более здравая мысль: явиться с «малым джентльменским набором» в его ситуации было по меньшей мере смешно.

"Дорогая, я на краю пропасти, погоня дышит в спину, дни мои — по крайней мере на свободе — сочтены.

Но вот, знаешь ли, по дороге прихватил кое-что — вспрыснуть встречу".

Глупо.

И пожалуй, фальшиво.

А женщина, к которой он ехал, захваченный сумбуром нетерпеливой радости, стыда и страха, фальшь чувствовала обостренно.

И категорически не переносила.

С этой женщиной он познакомился так банально, что позже обоих это обстоятельство даже удивляло и, пожалуй, несколько обижало.

Все должно было быть необыкновенно: желтые цветы в руках рыжеволосой незнакомки — или фиалки в тонких пальцах барышни на Невском.

Или, на худой конец, горящий поезд или трамвай, сошедший с рельсов.

Ничуть не бывало.

Обычным, даже не весенним днем — 15 ноября 1994 года, — ближе к вечеру, она переступила порог его магазина в сопровождении квадратного молодого человека с тонким спиралевидным проводом, свисающим из уха, и, коротко оглядевшись, произнесла:

— Какая милая лавчушка!

Разумеется, она обращалась не к спутнику. Тот оловянным солдатиком замер у входа.

Тонкий провод, незаметно закрепленный в ухе, — часть «гарнитура» — надежной системы коротковолновой связи. Такие, как правило, использует служба безопасности серьезных персон.

Детали Непомнящий отмечал сразу — понимающему взгляду они говорили об ином человеке много больше, чем самая подробная анкета.

Впрочем, реплика незнакомки была адресована и не Игорю Всеволодовичу, случайно оказавшемуся в торговом зале.

И не продавщице за прилавком.

Она просто говорила вслух то, что думала.

Обычно так поступают люди, которых мало интересует мнение окружающих да, собственно, и сами окружающие.

Причины такого безразличия бывают разными — от психического расстройства до творческого погружения в себя или подлинного, а не демонстративного сознания абсолютной собственной независимости.

От всего — и от всех.

Этой, пожалуй, более всего подходило последнее.

Игорь Всеволодович, несмотря на бездарную женитьбу, искренне любил женщин и умел по достоинству оценить то, что действительно следовало оценить в каждой. Даже если это «что-то» не бросалось в глаза.

Здесь, впрочем, не требовалось глубинного анализа.

Она была необыкновенно хороша.

Именно — хороша, а не просто красива, той особенной прелестью, сочетающей красоту лица и тела с отражением внутреннего мира, непонятно как проступающего вовне.

Трудно объяснить, почему окружающие обычно сразу же чувствуют эту гармонию и порой оказываются во власти очарования, особенно если прежде не были знакомы и, с гало быть, не имели возможности говорить и слушать.

У него такой возможности не было.

Пока.

И тем не менее — едва услышав низкий, чуть хрипловатый голос, мельком разглядев смуглое тонкое лицо с большими синими глазами, густые пряди черных волос, свободно падающих на хрупкие плечи, — узнал наверняка.

Она была из породы тех редких женщин, непонятным образом сочетающих все: ум, красоту, гармонию души и тела.

Возможно, поэтому так резануло душу небрежное «лавчушка», обращенное к тому же в никуда.

В пространство.

Будто в маленьком зале действительно было пусто.

— Спасибо на добром слове…

— О! Вы здесь…

— Торгую — вы напрасно замялись — всякой старой рухлядью. Раньше таких, как я, называли старьевщиками.

— Ну зачем вы так! Вот взяли и обиделись. На «лавчушку», конечно же. И напрасно. Между прочим, новомодные в Москве бутики по-французски означают не что иное, как лавки.

— Убедили, теперь буду всем говорить, что владею бутиком.

Разумеется, она заглянула к нему случайно. Буквально на огонек.

Маленькая витрина была уютно подсвечена бронзовой лампой — большой граненый шар темно-зеленого стекла загадочно мерцал в руках бронзовой нимфы. Вокруг в художественном беспорядке разбросаны разные забавные вещи и вещицы — создавая почти естественную атмосферу обители серебряного века, изысканной и небрежной одновременно. И даже смутное ощущение присутствия где-то неподалеку тех, кто жил здесь когда-то, с томным безразличием ожидая грядущую бурю. И канул — в ее сокрушительном порыве.