Нейтан Хилл - Нёкк

Сейчас жизнь стала ровно такой.

Именно так он себя и чувствовал.

Как рыба, которую вытащили из моря – темного, точно красное вино.

Словно из ниоткуда появлялись лица. Откроешь глаза – а перед тобой незнакомец. Вот и сейчас на него смотрел молодой человек и натянуто улыбался, хотя в глазах таился испуг. Еще одно лицо, которое нужно узнать.

Фрэнк уже не всех узнавал, но прекрасно видел, что им нужно.

Молодой человек говорил, задавал вопросы. Точь-в-точь как врачи. К нему все время приходили новые и новые доктора, медсестры.

А графики оставались прежними.

График для каждого синяка. График для каждой описанной простыни. И если он путался, не понимал чего-то – тоже график. Тесты на когнитивную деятельность, на способность решать задачи, на сознательное отношение к технике безопасности. Оценка подвижности, равновесия, болевого порога, чистоты кожных покровов, понимания простых слов, фраз, команд. Все оценивалось по шкале от одного до пяти. Его просили повернуться на бок, сесть, снова лечь, сходить в туалет.

Они проверяли туалет – не промахнулся ли мимо унитаза.

Они оценивали, как он глотает. Для глотания у них был отдельный график. По шкале от одного до пяти оценивали, как он жует, как гоняет пищу во рту, срабатывает ли глотательный рефлекс, когда у него капает или течет слюна. Ему задавали вопросы, чтобы проверить, может ли он одновременно жевать и разговаривать. Проверяли, не прячет ли он еду за щекой.

Засовывали пальцы ему в рот и проверяли.

Он чувствовал себя рыбой, пойманной на крючок. Словно это он нырял в темноту.

– Как я рад тебя видеть, – сказал сидевший перед ним молодой человек. – Ты меня узнаешь?

Его лицо напомнило Фрэнку о чем-то важном.

Вид у него был потерянный, как будто он узнал какую-то страшную тайну, и она отравила ему жизнь, словно под самой кожей у него таится боль, от которой он корчится в муках.

И если в одном Фрэнк слабел день ото дня, то в другом, наоборот, становился сильнее. Теперь он куда лучше читал людей. Раньше ему это не удавалось. Всю жизнь люди были для него загадкой. Жена, ее семья. Даже Фэй, его собственная дочь. Сейчас в нем как будто что-то изменилось, как меняется цвет глаз у оленя: зимой голубые, летом – золотистые.

Так казалось Фрэнку.

Словно теперь он видел в другом спектре.

Что же он увидел в этом молодом человеке? Взгляд у него был такой же, как у Клайда Томпсона в 1965 году.

С Клайдом они работали на заводе “Кемстар”. У дочери Клайда была копна золотистых волос до пояса, прямых и длинных, как тогда носили. Она жаловалась, что голове тяжело, но Клайд не разрешал ей стричься, потому что обожал ее волосы.

А потом в 1965 году в школе ее волосы попали в ленточную пилу и девочка погибла. Ей отрезало кожу черепа вместе с волосами.

Клайд на пару дней отпросился с работы, а потом вернулся как ни в чем не бывало.

Собрал волю в кулак и стал жить дальше.

Это Фрэнк отлично помнил.

Люди в один голос говорили: надо же, какой мужественный человек. Как будто, чем дольше Клайд избегал боли, тем большим героем становился.

Так живут те, чья жизнь полна тайн.

Теперь-то Фрэнк это понимал. Люди все время что-то скрывают. А это болезнь похуже Паркинсона.

У него самого было столько секретов, о которых он никогда никому не рассказывал.

И Клайд, и этот парнишка смотрели одинаково. На их лицах застыла хмурая гримаса.

Вот так же было и с Джонни Карлтоном, чей сын свалился под трактор, и его раздавило. А сына Денни Уизора убили во Вьетнаме. А дочь Элмера Мейсона умерла в родах, и внучка тоже не выжила. А сын Пита Олсена перевернулся на мотоцикле на гравийной дорожке, тот упал на него, сломал ему ребро, оно проткнуло легкое, которое наполнилось кровью, так что парень захлебнулся собственной кровью прямо на дороге у журчащего ручья в середине лета.

Никто из них никогда не разговаривал о случившемся.

Должно быть, умерли несчастными морщинистыми стариками.

– Я хотел спросить у тебя про маму, – сказал молодой человек. – Про твою дочь.

И вот он опять не Фрэнк, а Фритьоф, он на ферме в Хаммерфесте, где ярко-красный дом окнами на океан, во дворе высоченная канадская ель, рядом пастбище, овцы, лошадь, и всю долгую зимнюю полярную ночь в камине горит огонь – он дома.

На дворе 1940-й, ему восемнадцать лет. Он парит в шести метрах над водой. Он впередсмотрящий на судне: у него самое острое зрение. Он высматривает рыбу с макушки самой высокой мачты и командует парням в шлюпках, где забрасывать сети, здесь или там.