Анна Ромеро - Тайны Торнвуда

Час спустя Бронвен и ее бабушка все еще досматривали последний альбом, изучая школьные снимки Бронвен. Луэлла хотела знать все: что Бронвен больше всего нравится в школе, что ей дается хорошо, какие предметы – если такие есть, – идут туго. Она даже поинтересовалась именами одноклассников Бронвен, и дочь с готовностью их перечислила.

Я подавила сотый зевок.

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не поддаться желанию залезть в сумку и взглянуть на часы. Сколько бы я незаметно ни ерзала, ни вытягивала шею, увидеть со своего места через открытую дверь кухонные часы мне не удавалось. Я начала нервничать. Нужно было успеть в магазин, приготовить барбекю. И я надеялась улучить минутку, чтобы привести в порядок оставшуюся часть дневника Гленды.

А пока время уходило.

Сославшись на необходимость посетить туалет, я покинула веранду. Ванная комната была старой, но чистой, отделанной белым кафелем, с пушистыми полотенцами и свежими кусками дорогого мыла. Окно выходило в сад за домом, на громадную араукарию и кусочек далеких гор. Как и окно в кухне, оно было снабжено решеткой и засовами.

Я вымыла руки над раковиной, строя гримасы бледному, с сонными глазами существу, которое таращилось на меня из зеркала. Сделала мысленную пометку добавить в список дел этого дня горячий душ и грязевую маску, затем вышла в коридор.

В этом крыле дома чувствовался более жилой дух, чем в чопорной гостиной и в столовой рядом со входом. В коридор выходили четыре двери в ряд, их латунные ручки блестели в приглушенном солнечном свете. Я остановилась перед первой комнатой, сгорая от любопытства узнать, что скрывается внутри. Наверняка не случится ничего страшного, если я быстренько взгляну?

В неподвижном воздухе плыли негромкие звуки. Звяканье чашки Луэллы, ее певучий голос, что-то говоривший. Веселое хихиканье Бронвен. Стрекотание цикад и скрежет когтей Граффи по доскам веранды, преследующего во сне кроликов.

Я взялась за ручку, повернула ее. Комната была выдержана в бледно-розовых тонах, с цветочными узорами и белыми стенами. Центральное место занимала двуспальная кровать, застеленная выполненным в технике синели покрывалом цвета мяты. Уютная, красивая комната, но ничем не примечательная. Еще большее сожаление вызывало отсутствие фотографий. Ни Тони или Гленды, ни покойного мужа Луэллы – Клива. Даже ни единого снимка самой Луэллы, и Сэмюэла тоже.

Следующая комната оказалась более скромной. Односпальная кровать придвинута к стене, синее стеганое покрывало недавно выстирано, подушка прислонена к изголовью. Рядом с изножьем кровати втиснут шаткий письменный стол, на котором одиноко лежит атлас. Единственной необычной чертой этой комнаты были рисунки, развешанные по всем стенам: бабочки, цветы, лягушки и гусеницы – маленькие наброски карандашом, несколько из них расцвечены поблекшей акварелью.

Комната Тони.

Несмотря на очевидное старание поддерживать ее в хорошем состоянии, дух печали и одиночества сочился из всех углов. Чувствуя себя незваным гостем, кем я и была, я вернулась в коридор, к следующей комнате.

Как и комната Тони, она поддерживалась точно в том виде, в каком была при жизни Гленды. Оклеенная обоями с желтыми розами, она была светлой и воздушной, как мечта. Свежезастеленная кровать, взбитые подушки. На сиденье под окном брошены любимые плюшевые мишки и тряпичная кукла из трикотажа. Кое-что указывало здесь на шестнадцатилетнюю девочку: напротив двери приколотый постер с Дэвидом Боуи, набор косметики, стопка потрепанных журналов «Долли», лежащих на туалетном столике, и школьный джемпер, брошенный на спинку стула перед ним.

Следующая комната была похожа на кабинет, хотя, судя по пыли, его уже давно не убирали. Кровать здесь отсутствовала, стояли лишь письменный стол и большое, глубокое кожаное кресло, рядом с ним – наготове старинная лампа. Книжные полки прогибались под тяжестью сотен книг – запыленная старая классика издательства «Пенгуин», кулинарные книги и справочники по садоводству, ряды зачитанных книжек в бумажных обложках на верхних полках, как голуби на насесте.

Единственным свидетельством того, что здесь когда-то была спальня, служил платяной шкаф, засунутый по запоздалом размышлении за дверь. Похоже, в свое время он принадлежал ребенку – выкрашен в голубой цвет, сверху стоит модель корабля.

Бормотание голосов, донесшееся с веранды, напомнило мне, что я отсутствую слишком долго, но я не могла устоять.