Анна Ромеро - Тайны Торнвуда

– Тогда тебе лучше помолиться, чтобы она не спешила. – В голосе Клива прозвучала угроза. – Если кто-нибудь помешает нам, прежде чем мы закончим, тогда наша милая маленькая Бронвен все равно что покойница.

Я вздрогнула, потеряв самообладание.

– Что вы с ней сделали?

– Поместил ее кое-куда на хранение.

– Что вы имеете в виду?

– Она – моя страховка. Если сделаешь, как я скажу, она останется в живых. Но если будешь заниматься ерундой и болтать про полицию, что кто-то пойдет в тюрьму или прочий бред, тогда я стану тянуть время. А если я стану тянуть время, наша милая девочка… – Он провел пальцем по шее.

Я похолодела. Десятки образов промелькнули перед глазами. Моя дочь лежит, скорчившись, на полу в хижине, кровь льется из смертельной огнестрельной раны, или лежит на дне оврага, ее тело избито и переломано в результате падения, или она находится в какой-то темной расщелине, на подбородке подсыхает рвота, а сердце постепенно замедляет свою работу от смертельной дозы лекарства.

– Никакой полиции, – заверила я и, как бы сдаваясь, подняла дрожащие руки. – Я сделаю, что вы скажете, я просто хочу, чтобы она была в безопасности.

Сверкнула молния, но вдалеке, ее света хватило ненадолго. Выступило бледное, как у трупа, лицо Клива, затем снова ушло в тень. Лиловые сумерки вернулись, но прежде я разглядела предмет, который он до сих пор прятал, – деревянную палку, едва различимую в непрочном лунном свете. Она потрескалась и почернела, была отполирована за многие годы до гладкости. Я помнила ее на ощупь по посещению хижины – почти теплое старое дерево, засаленное. Покрытое кровью, поняла я позже. Кровью Айлиш. Может, и кровью Гленды. Собирался ли теперь Клив добавить и мою? И кровь Бронвен?

Понимание охватило меня с такой могучей силой, что мое внутреннее и внешнее «я» разделились. Я почувствовала, что время искажается, меняя очертания и форму. Оно бежало теперь не вперед, а назад. Назад на шестьдесят лет, когда гремел ручей и перекликались птицы-звонари и другая женщина стояла в тени высокого камня и дрожала за свою жизнь.

Я просто поняла: по какой-то причине Клив собирался меня убить.

Я мгновенно вспомнила Бронвен в тот день на кухне у окна, с морщинкой тревоги на лбу. «Если ты погибнешь, – сказала она тогда дрожащим голосом, – что будет со мной?»

Теперь ее слова приобрели новое значение. Если я умру или лишусь способности двигаться, моя дочь больше не понадобится Кливу как страховка. Паника заставила меня закрыть глаза; я снова увидела его палец, проводящий по шее в молчаливом предостережении. Я отстранила панику и оценила свои возможности.

Я бы дралась, если бы считала, что у меня есть шанс выстоять. Или побежала бы, если бы точно знала, что убегу. Помчалась бы в хижину, чтобы найти дочь, а потом… Что потом? Кливу шел восьмой десяток, но, полагаю, по силам он был куда моложе. Он знает местность и скоро обошел бы меня. Я никогда раньше не пользовалась ножом в целях самообороны, а в прошлом Клив уже действовал топорищем. И, напомнила я себе, он вооружен.

На ум пришло кое-что из сказанного им, и я поняла, чего он от меня хочет: «Ты знаешь историю только по ее рассказам… тогда как моя версия остается нерассказанной».

– Вы сказали, что у нас общая страсть к прошлому, – произнесла я, борясь с дрожью в голосе. – Мы говорили об Айлиш.

– Да.

– Вы ухаживаете за ее могилой. Оставляете ей розы.

– Это были ее любимые.

– Что с ней случилось? В смысле – что случилось на самом деле?

Он шагнул ближе.

– Ты хочешь знать о той ночи, когда она умерла?

Я кивнула.

Его взгляд переместился на высокий валун, изогнутый, как плавник, с пятнами бледного лишайника.

– Это был март сорок шестого года, – сказал он. – Сэмюэл вернулся домой с войны, худой и изможденный, настоящий оборванец. Позднее я узнал, что они с Айлиш, встретившись на улице в то утро, поссорились. Сэмюэл переживал из-за этого, и папа хотел его подбодрить. Поэтому он пригласил Сэмюэла к нам домой выпить пару бутылок пива. Конечно, пара превратилась в несколько пар. К восьми часам в тот вечер они расчувствовались до слез, орали во все горло песни и предавались воспоминаниям, как два старых матроса. Примерно в это время отец позвал меня. Велел отнести записку Якобу Лутцу на Стамп-Хилл-роуд. «Скажи этому нелюдимому старому простофиле, чтобы шел сюда, – сказал мой отец. – Да пусть не забудет принести пару бутылей своего лучшего пива».

Пока Клив говорил, я тайком поглядывала на край поляны. До оврага было шагов десять. Земля вдоль обрыва была ненадежной. Если бы мне удалось удержать внимание Клива на событиях прошлого, я смогла бы заманить его на край оврага, на ненадежную каменную пластину с трещиной и пластом осыпающейся земли.