Анна Ромеро - Тайны Торнвуда

Его голос прорезал мрак:

– Здравствуй, Айлиш.

Словно никуда не спеша, он подошел ближе и спокойно остановился. Пристально глядя на меня, возможно дожидаясь ответа на приветствие.

Но мой взгляд упал на предмет, который он сжимал в руке. «Палка», – подумала я. Затем до меня дошло. Смерть, чье бледное, нелепое призрачное лицо я видела в окне хижины в свою последнюю ночь с Сэмюэлом, нашла меня.

– В чем дело, Айлиш, – проговорил он, делая ко мне еще один неторопливый шаг, – язык проглотила?

Он вышел на свет, и я увидела, что предмет в его руке был не палкой, а почерневшим топорищем.

Меня разбудил приглушенный стук. Я села, моргая. В окно лился дневной свет, а на деревьях трещали сороки. Мне показалось, что я чувствую запах поджаренного хлеба.

Стук повторился. Кто-то стоял у задней двери.

Я посмотрела на часы у кровати и застонала, увидев, сколько времени: восемь сорок. Бронвен опоздает в школу. Выскочив из постели, я побежала по коридору в ее комнату. Там дочери не было. На кухне я нашла записку у кофеварки: «Не смогла тебя добудиться, соня, ухожу на автобус». Два крестика в конце – целует меня.

Испытанное мной облегчение, сопровождаемое уколом раздражения на себя, оказалось недолгим. В дверь застучали снова. Я шла открывать, ворча себе под нос, что если они настолько дураки, что продолжают так шуметь, тогда пусть увидят меня нечесаной и в убогой пижаме.

– Привет, Хоб.

Он с надеждой посмотрел поверх моего плеча.

– День добрый, Одри. Юная Бронвен дома?

– Так понедельник же, Хоб. Она в школе.

– Ну конечно, в школе, старый я дурак. Я принес ей подарочек. – Он протянул коробочку, нарядно завернутую в желтую бумагу, с прикрепленной открыткой. – Ничего особенного, просто подарочек по-соседски. Ничего, если я оставлю у вас?

Он снова нагладил свою фланелетовую рубашку и, на удивление, продел в петлицу цветок эвкалипта. У меня упало сердце. Несмотря на трудное начало наших отношений, Хоб вел себя безукоризненно-любезно после разговора в тот день, когда мы смотрели на долину. Он мне нравился. И был потенциальным источником информации о событиях, в которых я так хотела разобраться. Однако я не могла забыть, как застала его за обыском полого дерева… Не могла я ошибиться насчет слезы, которую он смахнул, когда впервые увидел Бронвен.

– Хоб, я должна вас кое о чем спросить.

– Что такое, деточка?

– Несколько недель назад вы расчищали сад, и я застала вас на холме, когда вы обыскивали старый бук… Вы же не ущерб от поссумов оценивали, не так ли?

Оживление Хоба растаяло у меня на глазах. Лицо осунулось, глаза затуманились.

– Ну это…

– А потом вы повели себя странно, когда я спросила, знали вы Джерменов или нет, и вы сказали, что нет, хотя ясно, что это не так.

Он переступил с ноги на ногу, несчастный взгляд был прикован к моему лицу. Затем он вдруг стал смотреть куда угодно: на свои башмаки, на пол веранды, на пышный побег виноградной лозы, свисавший над головой.

– Хоб, вы проявили такой интерес к Бронвен, и это, конечно, очень приятно, но я не перестаю себя спрашивать, не скрываете ли вы что-то от меня.

Он уставился на нарядно упакованную коробку, которую держал, с таким видом, словно надеясь, что она откроется и даст ответы.

– Ах, Одри, – сдавленно пробормотал он, – тут совсем ничего такого, уверяю вас, деточка, совсем ничего… Я хочу сказать, вам не о чем беспокоиться. Глупо с моей стороны, я не хотел огорчить вас или юную Бронвен. Я только хотел… О черт, мне ужасно жаль…

Он пробормотал что-то неразборчиво – вроде бы продолжал извиняться, – затем повернулся и быстро ушел.

Я сварила кофе и выпила его, стоя у кухонного окна и глядя, как Хоб идет по дорожке и потом исчезает за деревьями. Я вылила гущу в ведро, вышла на веранду и, прищурившись, посмотрела на холмы. Отсюда можно было различить лишь голый перевал на холме и извилистую желтую ленту, вьющуюся среди деревьев, – тропинку на вершине холма, соединяющую два наших владения.

Хоб ответа не дал, во всяком случае, не словами. Но его очевидное замешательство было красноречивее всяких слов. Он что-то затевал, то, что смущало его не меньше, чем меня.

Повернувшись, чтобы вернуться в дом, я увидела коробку Хоба, положенную рядом со ступеньками. Желтая оберточная бумага казалась грязноватой, садовый шпагат выглядел обтрепанным, но Хоб приложил усилия – бумага была облеплена красивыми стикерами в виде розовых бабочек, а самодельная открытка вырезана в виде божьей коровки.