Анна Ромеро - Тайны Торнвуда

Поглаживая самый большой раструб, Луэлла одобрительно вздохнула.

– Есть даже насекомоядные растения, которые накапливают личинки насекомых в своих хранилищах. Этими личинками питается пойманная добыча, а затем ее экскрементами питается растение. Мгновенное удобрение! Вы когда-нибудь слышали о чем-нибудь столь же изобретательном? – добавила она.

Бронвен покачала головой, явно пораженная до глубины души.

Я и сама испытывала что-то вроде благоговейного страха. Луэлла так гордилась своими растениями. Мне хотелось сказать что-нибудь лестное – но пока она рассказывала, мое воображение сорвалось с цепи. Я представила себя размером с жучка, карабкающегося по темно-красным клыкам лилии-кобры, прямиком в зияющую пасть. Я следовала бы по чудесной дорожке нектара, была бы введена в заблуждение прозрачными окошками, мерцавшими в приглушенном солнечном свете. Я, крохотная, продолжала бы свое роковое путешествие, направляемая вниз шелковистыми волосками, пока не начала бы скользить и катиться, не в силах остановить свое падение в глубокую лужу жидкости, и беспомощно плескалась бы там среди мушиных остовов и комариных оболочек.

– Что происходит… – Я прочистила горло. – Что происходит, если растение не поймает ни одного насекомого? Оно умирает от голода?

Луэлла пытливо на меня посмотрела.

– Боже, нет! Эти растения, помимо всего прочего, прекрасные приспособленцы. Например, зимой, когда численность насекомых сокращается, некоторые хищные растения выпускают особые неплотоядные листья, которые помогают поглощать питательные вещества из почвы, в любом случае временно. В этом-то и красота этих растений – они могут адаптироваться практически к любой окружающей среде, к любым обстоятельствам, даже могут погрузиться в спячку на несколько лет, если потребуется.

Ее лицо сияло от явного удовольствия. Она изменилась. Казалась моложе, живее, энергичное выражение лица сделало ее кожу светлее.

– Ты так много о них знаешь, – восхитилась Бронвен.

Луэлла улыбнулась.

– Полагаю, да, милая. Они меня пленяют, для изучения всегда есть что-то новое.

Я рассеянно посмотрела по сторонам. И только теперь поняла, откуда шло приглушенное жужжание, которое я отметила раньше. Солнце падало на соседний ряд растений-хищников, подсвечивая высокие трубчатые листья сзади и давая возможность увидеть крошечные извивающиеся тени внутри. Мухи, возможно, не одна сотня, свалившиеся в резервуар в основании каждого растения, жужжали, создавая ужасающе немузыкальную симфонию – одни гудели, как расстроенные виолончели, другие едва издавали слабое гудение.

В оранжерее внезапно сделалось чересчур жарко, от слишком влажного воздуха перехватило дыхание. Я стала потихоньку пробираться к двери, чувствуя на себе две пары любопытных глаз. С желанием оглянуться я справилась. Толкнув дверь, вышла на улицу и устремилась прямиком в прохладную тень араукарии.

Вдыхая свежий воздух, я пыталась очистить легкие от запаха оранжереи, но грубый, отдающий плесенью запах торфяных мхов и влажной почвы напомнил мне о хижине поселенцев, о загроможденной маленькой комнате и о тайнах, которые она хранила.

И опять мое воображение понеслось вскачь.

Теперь я оказалась внутри гардероба, в окружении щербатых, неряшливых фарфоровых лиц, глаза которых пристально смотрели на меня во мраке. Мое единственное утешение – мои письма – исчезли. А рядом, совсем близко, в темном отделении с вешалкой, стояло засаленное, почерневшее топорище…

– Мам?

Я повернулась, моргая, чтобы прояснилось в глазах. На пороге оранжереи стояла Бронвен, на ее лице была написана тревога.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Конечно. Но чашка чая мне действительно не помешала бы.

Засуетившись, Луэлла провела нас по лужайке назад на веранду, усадила вокруг старого кедрового стола. Однако даже после чая, после похвал шоколадным пирожным хозяйки, после возбужденной болтовни моей дочери о чудесном саде хищников, который мы только что видели, мои мысли неуклонно возвращались к хижине поселенцев.

Обнаружил ли скваттер фотографию Айлиш среди писем? Она ему понравилась? Или он знал Айлиш и она что-то для него значила? Люди, о которых упоминала в своих письмах Айлиш: Сэмюэл, ее папа Якоб, Клаус и Эллен Джермены и Клив, – все они умерли. В живых оставался только один человек – Луэлла, и либо она солгала насчет цветов на могиле своей матери, либо их оставил там кто-то другой.