Кэндзабуро Оэ - Эхо небес

В верхнем левом углу видна стена церкви (верхняя ее часть, крыша и колокольня, за кадром), оштукатуренная, сложенная из камня или кирпича. На мягком склоне, протянувшемся от церкви к зрителю, в темной полосе тени через весь кадр, видны предметы, которые с первого взгляда кажутся останками разрушенных лачуг. Разглядев наконец, что это надгробия, я сразу осознал происходящее.

Кладбище занимает весь склон холма — с вершины, на которой стоит церковь, и до правого нижнего угла экрана. Все это голая земля, почти лишенная растительности, за исключением редких ив, почерневших и искривленных. В стороне от надгробий, на полпути вниз по склону, на площадке, казалось специально выбранной для этого, человек — в одиночку — копал могилу.

Еще ниже по склону, ниже той точки, где мужчина мерно ударяет по земле мотыгой, — еще раз скажу, что это единственная живая фигура на обширном пространстве экрана, — каменистую пустошь пересекает стена, высотой доходящая до бедра взрослого человека. По сю сторону этой стены идет земляная дорога, утоптанная так сильно, что превратилась в глубокую черную борозду, и еще одна камера, скорее всего, установлена на другой каменной стене, расположенной еще ближе, чем эта.

Мужчина по-прежнему машет мотыгой. И по мере того, как яма становится все глубже, каждое следующее движение еще больше подчеркивает неестественность позы: ноги выглядят так, словно были сломаны и потом плохо срослись; колени не гнутся, словно забранные стальными пластинами, и в то же время эти ноги невероятно крупны и сильны. Торс не менее крепок, но в мощных движениях гибкость. Мужчина стоит лицом к церкви, и камера показывает широкую мускулистую спину, толстую шею, крупную, наклоненную при работе голову. Сначала я подумал, что это, вероятно, мексиканец, профессионально занимавшийся борьбой. Облеплявшие череп курчавые грубые волосы еще больше усугубляли это ощущение. Но когда он положил мотыгу и обернулся, словно прислушиваясь к отдаленным звукам, профиль, высветившийся в лучах солнца, пробившегося сквозь вечерние облака, оказался настолько японским, что я невольно сглотнул и вгляделся внимательнее…

К тому моменту, когда стук о землю — топот копыт по грязи и гравию — стал отчетливо слышен, мужчина снова взялся за дело. Камера все еще направлена на него, но перед ней проплывают темные размытые контуры: стадо коров, теснящихся и трущихся друг о друга, проходит, спускаясь, по черной грязной дороге. Изображение на экране прыгает — изумленный происходящим, оператор медленно отступает по стене. Первая сцена заканчивается.

В сцене, которая следует сразу за этой, все тот же вечер, на той же заброшенной полоске земли, но теперь камера направлена сверху вниз и сфокусирована на чем-то, напоминающем два ярких глаза, красный и зеленый, выглядывающих из-под тонкого слоя земли. (Именно в этот момент я вдруг осознал, что фильм — цветной.) Прямоугольник блестящего металла ощупывает эти глаза, потом подкапывается под них — и на поверхность выскакивают припорошенные землей шары — один красный, другой зеленый. Мотыга извлекла плоды (или бутоны?) какого-то кактуса. Слышен смех, по которому можно определить, что смеющиеся — из Токио; еще один удар мотыгой, и раздается уже другой смех: нервный, гортанный, диссонирующий с жужжанием камеры. Продолжая смеяться, человек говорит (я помню эти интонации мексиканцев японского происхождения — вроде бы честные и простодушные, но с потаенной подковыркой), провоцируя городских парней: «А ну отдайте! Давайте, съешьте! Может, конечно, прихватить живот, но не сильно, или прыщи на лице выскочат, но так, немного. Вкусно взаправду, давайте: попробуйте!»

Во время следующей сцены тьма сгущается; все по-прежнему происходит на той же ровной площадке на полпути вниз по склону, но фигуры, снятые с близкого расстояния, видны ясно и четко. Мужчина с мотыгой — гигант лет тридцати пяти или шести, возвышающийся над всеми вокруг, — снова усердно работает, окруженный местными японцами, метисами, индейцами — взрослыми и детьми, жадно за ним наблюдающими. Могила превращается в четкий прямоугольник, такой глубокий, что дно в нем кажется черным как смоль…

В письме, полученном из Мексики по поводу второй пленки, сказано было только, что съемки приготовлений к погребению Мариэ сначала шли неудачно, но вскоре наладились. Полностью в духе Асао и его команды, старающихся и в разговоре, и в письме сводить слова до минимума, может быть, потому, что возможности самовыражения связаны для них только с видео и кино. Но с самого начала нашего знакомства эта их неохота опираться на слова лишь укрепляла мое к ним доверие. Написать текст к фильму, который они привезут, помочь им отредактировать и смонтировать пленки (хотя надо будет еще пройти таможенные барьеры), станет моей работой.