Кэндзабуро Оэ - Эхо небес

И это мое «сейчас»…

Или Митио пригласил домой девочку из своей группы детского сада. Они играют, по очереди рассказывая кусочки истории, соединяя «Красную шапочку» и «Трех медведей». Девочке очень нравится имя Фуруфуру-тян, и они принимают решение именно так называть Красную шапочку. Когда дело доходит до встречи Фуруфуру-тян с тремя медведями, Митио в свой черед подхватывает рассказ и гладко ведет его, громко и ясно выговаривая фразы из книжки с картинками, как напроказничала Фуруфуру-тян, забредя в лесной домик медведей.

Теперь наступает очередь маленькой девочки, которая куда хуже помнит сюжет и спрашивает: «А что дальше?» — «Спроси это потихоньку», — шепчет Митио. Он видит, что я включила магнитофон, и хочет, чтобы все было записано в лучшем виде. Но тут вмешивается Мусан: «Нет, спроси громко!» Хотя у него замечательный музыкальный слух, следить за детской болтовней ему тяжеловато, а очень хочется тоже участвовать в игре. Малышка — добрая девочка и деликатно говорит: «Да ладно. Я спрошу самым обычным голосом».

И это мое «сейчас»…

Добавляя эти «сейчас» к тому «сейчас», в котором я живу, я все-таки добиваюсь уплотнения времени, а это главная цель медитаций. Конечно, каждый раз, когда я возвращаю в жизнь эти «сейчас» и радостно наблюдаю за моими детьми, над всей картиной нависает и другое «сейчас» — в Идзу. Избавиться от него невозможно, и я прекратила эти попытки. Но в последнее время стало заметно, что моя мысленная картинка того чудовищного «сейчас» преображается вместе с малейшими изменениями моих чувств во время медитации. И эти изменения укладываются в две четкие формы.

Одна — мысленный образ, преследующий меня с самого начала: Мусан, чей простодушный ум захвачен внушениями Митио о несчастьях, подстерегающих в этом мире двух таких инвалидов, как они, упрямо осуществляет план, в который поверил, и прыгает с утеса, зажав уши, чтобы не слышать голосов, кричащих ему с другой скалы, и Митио, сначала поддавшийся этим предостережениям, а потом загипнотизированный примером Мусана и перекатывающий свое инвалидное кресло через кромку мощеной дорожки…

Когда я накладываю их последние минуты на протекающее в данный момент «сейчас», время словно сжимается и еще больше усиливает боль, оттого что жизнь продолжается. Ужас охватывает меня с такой силой, что я невольно зажимаю уши и повторяю движения прыгающего с утеса: наклоняю вперед свое кресло, пригибаюсь, складываюсь почти вдвое, изо всех сил нажимаю на воображаемые колеса. Это и есть медитация — уплотненная форма проживания «сейчас». Но чем лучше она удается, тем больше отнимает сил: и физических, и душевных. В иные дни, закончив медитировать, я могу только одно: отдернуть занавеску, отгораживающую мою койку, и ничком рухнуть на постель.

Никогда не было искушения обсудить это с группой во время «проповеди» (даже и Маленькому Папе не рассказывала), но сама я пришла к выводу, что это изо дня в день повторяющееся отчетливое проживание в сжатом времени последних минут Мусана и Митио и есть «ад». И что совсем не пары серной кислоты, а такое сгущение «сейчас» создает сущность «ада»… Я написала обо всем в прошедшем времени, но это продолжается здесь, в Круге, каждый день.

И все-таки, хотя и сама я никогда не поверила бы в такую возможность, бывали минуты, когда мои представления о случившемся можно было скорее описать в словах, как-то соотносящихся с понятием «небо» и полностью противоположных «аду». Вот это и есть другой образ, снова и снова появляющийся во время медитации.

В те несколько недель, предшествовавших-, случившемуся, когда ни я, ни Саттян не отдавали себе отчета в том, что он делает, Митио уговаривал Мусана умереть вместе. До недавнего времени я считала, что он сумел добиться этого, расписывая мрачную сторону жизни. Но теперь часто задумываюсь, не ошибалась ли, и даже почти уверена, что ошибалась. Мусана многое радовало. Он любил слушать музыку, смотреть по телевизору состязания борцов сумо, наслаждаться любимой едой. Он, конечно, осознавал, что, будучи больше и сильнее Митио, не так умен, как его брат, но мне не поверить, что он ощущал на себе клеймо «неполноценного». Посещая специальные обучающие группы, а потом школу для детей с различными отклонениями, он, вероятно, чувствовал, что и сам, и его товарищи «какие-то особенные», но ему в голову не приходило, что они существа второго сорта. Для него они были интересными и замечательными — друзьями, которыми он гордился.