Кэндзабуро Оэ - Эхо небес

Новый сюжет, придуманный Косом и, по-моему, куда больше пригодный для фильма, чем для спектакля, — я даже подумал, что, вероятно, склонность к кинематографическому мышлению и помогла его сближению с Асао и компанией, — крутился вокруг фургончика, местного микроавтобуса, какие я сам не раз видел в Маниле. Главный герой, чью роль сыграет Кос, вложил все свои средства в покупку одного из таких ярко раскрашенных фургонов. Действие начинается в деревне, где Кос родился и вырос. Пружина дальнейших событий — медведи из папье-маше, изделия филиппинского народного промысла, которые теперь готовят для продажи во время Мюнхенской олимпиады. В короткий срок изготовление медвежат превращается в индустрию, охватившую всю деревню. Герой сколачивает себе на этом некоторое состояние, но прародительницу, обучившую их всем секретам ремесла, приводит в ужас тотальное массовое производство, подчиняясь которому даже дети работают чуть не ночь напролет. И все же герой заполняет фургон медвежатами, берет билет и паспорт, полученные с помощью некой высокой и светловолосой немки, и отправляется в Мюнхен — рекламировать и продавать свой товар. Когда Игры заканчиваются, он садится в свой микроавтобус и катит в Париж, а по пути находит себе то одну, то другую работу. Однажды его нанимает филиппинец, имеющий патент на автомат по продаже жвачки, но в основном он просто перебивается со дня на день и как-то сводит концы с концами.

Из письма, которое ожидает его в конторе Эр-Франс, герой узнает, что прародительница умерла. Он (как водитель фургончика) получает работу в парижском Луна-парке, и там с ним происходит что-то настолько невероятное, что он и понять не может: сон это или реальность. Он словно движется по лабиринту, окруженный психоделическими видениями и наконец оказывается у ворот рая — в лесу на горе, откуда открывается вид на его родную деревню. Прародительница и многие другие, кого он считал мертвыми, все здесь, живы и тщательно охраняют деревянную форму, служившую для изготовления медвежат из папье-маше и переходившую из поколения в поколение, пока ее не отвергли ради требовавшегося для Олимпиады массового производства. Прародительница садится к нему в фургон, и они вместе летят по воздуху…

Кос рассказал нам, что, когда действие переместится в парижский Луна-парк, их артистка Мелинда — выглядела она как подросток, но была уже мамой двоих детей, — сидя за психоделическим пианино, что стоит рядом с заброшенной каруселью, сыграет одну из композиций Хикари. К этому времени все было уже на плите и не занятую работой Мелинду позвали сыграть «Марш синей птицы», пьесу, которую Хикари сочинил в тот год, когда перешел в старшее отделение школы для умственно отсталых.

— Это звучало прекрасно, — сказала Мариэ, отделавшись от Дяди Сэма и вернувшись к нам, — лучше, чем можно было вообразить. Но ведь Мелинда все интерпретировала по-своему. И ритм совсем другой. Думаю, что деревня Коса живет в своем ритме, но пока он рассказывал, вы, К., не вспоминали свою деревню? — Переключившись ради Коса на английский, она продолжала: — А как вам понравилась реакция студентов на игру Дяди Сэма — все это уханье и мяуканье? Я сочла это свидетельством грандиозного успеха, но он совершенно подавлен. Говорит, что своей игрой он выражал критическое отношение к себе как к представителю Америки и решился на это ради филиппинской аудитории, а вовсе не для того, чтобы стать предметом насмешек японцев…

— Здесь, в Азии, японцы — это вторые американцы, — сказал Кос.

— Но они все-таки японцы, а не американцы. Шумно выдохнув, Дядя Сэм обнял Мелинду за смуглые, соблазнительно женственные плечи.

— Похоже, сегодня здесь хорошо разгуляются, — прошептала мне Мариэ по-японски. — Правильно было бы удрать прямо сейчас. Тем более что блюда, приготовленные нашими друзьями, сплошь нашпигованы перцем. Не понимаю, как они могут есть все это, да еще с пивом, и не страдать потом от расстройства желудка.

Я в любом случае собирался ужинать дома; от Сэнгава до нас было не больше десяти минут езды. Выразив благодарность Косу за рассказ о его задумке, я был уже на пороге, когда Мариэ вышла проводить меня.

— Знаете, — проговорила она, — слушая описание последней сцены, той, где он поднимается в фургоне на покрытую лесом гору и встречает умерших членов своей семьи, я подумала: а что, если бы я была там и Мусан с Митио вышли мне навстречу? Эта мысль меня словно ударила.

Проходя к улице по темной роще, все еще сохранявшей в себе дух храмовой территории, я взглянул на то место, где стоял пьяный, но, хоть прошло совсем мало времени, там теперь не было никого. Перейдя по пешеходному мосту линию Кэйо, я углубился в торговый квартал и шел к автобусной остановке по узким проходам между сплошными рядами питейных заведений, куда вполне мог направиться наш алкоголик; невольно мелькнула мысль поискать его, но я тут же и подумал, что, хотя и получал от Саттяна все эти письма, не видел его ни разу.