Кэндзабуро Оэ - Эхо небес

— Мне очень нравятся эти цвета — обычно их называют психоделическими. Пожалуй, все, что нам кажется новым и необычным, уже имелось у народов Мексики или Южной Америки, причем давным-давно, задолго до того, как мы придумали слово «психоделический»…

— Я слышал, что, если смотреть на такую картину, приняв дозу легких наркотиков, из тех, которыми увлекались хиппи, то сочетание этих зеленых, желтых и красных пятен действительно вызывает видения…

— А разве индейцы-уичоль не выкапывают в горах кактус, дающий именно этот эффект? Поход за ним в горы — это обряд инициации. Я как-то видела передачу об этом по телевизору. А знаете, вы очень похудели, К. Ваша инициация далась вам нелегко?

— Хикари сказал: папа стал очень тонким, — вставила моя жена, и сын, всегда чувствующий, что говорят о нем, на миг отвлекся от нотных тетрадей и, подняв голову, улыбнулся.

В этот момент я впервые по-настоящему разглядел Мариэ и увидел, что «очень тонкой» стала она. Было такое впечатление, будто изрытую оспинами маску из того сна, что я видел в Мехико, вдруг сняли и глаза по-прежнему сияют чистым светом, но лицо потемнело от солнца и горестно опало. Ни словом не обмолвившись о том, что произошло, Мариэ начала расспрашивать меня о жизни в Мексике. Учась в школе в Нью-Йорке, она занималась испанским и с тех самых пор всегда хотела туда съездить. О себе рассказала только, что записалась в группу обучения при католической церкви. Вообще-то у них там две группы: для людей старшего возраста и молодежи. Находясь где-то посередине, она пока примкнула к молодым. Но в отличие от других женщин, чья цель прийти к вере, то есть, иными словами, приобрести знания, которые убедят их в факте существования Бога, она, как ей казалось… в общем стремясь к тому же, одновременно заглядывала вперед, куда-то далеко, далеко вперед…

— Долгое время читала Фланнери О'Коннор, не вдумываясь, есть Бог или нет. Ее романы дают возможность такого чтения. Но теперь у меня появилось желание приобщиться к «тайне», о которой она говорит, понять, какова она в ощущении. Просто слегка прикоснуться, чтобы потом сказать «а! вот оно что» и вернуться на круги своя. Перейти на ту сторону, чтобы пройти сквозь нее. Меня одолевает любопытство, я словно подглядываю. И мне жаль священника, который тратит себя на наставление неверующей женщины, незаконно проникшей на его территорию.

— Думаю, для него не в новинку такие, как вы. Говорят, что в начале эры Мэйдзи, когда христианство было еще под запретом, а первые храмы уже построили, какой-то процент прихожан составляли шпионившие буддисты из секты нитирэн. С тех пор прошло больше ста лет, но все-таки…

— Все-таки, может, кое-кто с этого начинает, а потом, слушая священника, действительно приходит к вере? — предположила моя жена.

— Если это случится со мной, то, боюсь, все запутается еще безнадежнее. Так что я проявлю осторожность и не позволю себя увлечь.

По лицу Мариэ, стоявшей, пристально глядя на тканое панно, я видел, что ей хочется закончить этот разговор. Ее душа, казалось, заблудилась где-то на темной ветреной дороге. Когда она повернулась и пошла к двери, мы с женой, ощущая свое бессилие, ограничились тем, что молча проводили ее глазами. И только Хикари мягко сказал «до свидания», пытаясь рассеять мрак, вдруг спустившийся на нас всех…

Критические эссе О'Коннор, которые я впервые или повторно прочитал после того причудливого сна в Мехико, дали мне только самое слабое представление о том, что Мариэ назвала словом «тайна». Но багаж с большей частью купленных в Мексике книг, включая и экземпляр сборника «Тайна и обычаи», в данный момент пересекал воды Тихого океана, и я не мог сразу подняться в кабинет и хоть сколько-нибудь уточнить то, что помнил. И все-таки мне представлялось, что взгляд О'Коннор на роман как на конкретное описание обыденного, сквозь которое нам открываются окошки в трансцендентное, я ухватил довольно точно.

О'Коннор утверждает, что, только восприняв мир как благо, мы способны понять, что значит «зло». И эта точка зрения молодой писательницы, лишенной в здешнем мире всякого «блага», упорно сопротивляющейся неизлечимой болезни, переполняла меня глубоким к ней уважением. Возможно ли, что потеря высшего блага жизни — своих детей — лишила Мариэ возможности видеть, где прячется зло… несмотря на отчаянные попытки усмотреть «тайну» в облике Мусана, так похожего перед шагом с обрыва на мальчика, шагающего из варшавского гетто в газовую камеру, в то время как Митио уже движется следом и с отчаянной решимостью опрокидывает свое инвалидное кресло с верхушки скалы?.. Все это были отдельные мысли, бессвязно проносящиеся у меня в голове, и, почти не имея теологических знаний или религиозного опыта, я по-прежнему только терялся в догадках. Намеки, разбросанные по книгам глубоко значимой для Мариэ писательницы, едва-едва обретали смысл.