Кэндзабуро Оэ - Эхо небес

Так скажите, что же я могу сделать, находясь там, где я сейчас, чтобы сравняться с тем, что содеял Бог? Даже представить себе это „зло“ так же немыслимо, как гоняться за облаками… Но и сдаться я не могу. Начну со слепых попыток, отдамся им полностью — ничто другое мне в голову не приходит. А вы, К., сколько еще собираетесь прятаться в Мексике? Закругляйтесь с делами и скорее возвращайтесь. Если хотите, подтолкну вас вилами. Думаю, вам понравится».

Замолчав, Мариэ начала разворачиваться, пока не оказалась ко мне спиной, верхом на стуле, с длинным черным хвостом, струящимся вдоль ее безупречной кожи, белой, даже в самой промежности. А потом, медленно поднявшись, взмыла в воздух и постепенно исчезла среди сверкающих звезд ночного неба над городом…

С глубокой грустью и мощной эрекцией, как бывало только лет в восемнадцать-девятнадцать, совершенно не понимая, что делать ни с первой, ни со второй, я открыл глаза и увидел, как за дешевыми занавесками брезжит печальное мексиканское утро. Но затем сверху, с неба, в котором растворилась ведьма, раздался, как мне показалось, тот крик, что вырвался из груди Мариэ в полицейском участке при виде тел Митио и Мусана, крик, который (как написал мне Саттян) разнесся по всему зданию и теперь полностью изгнал из моей души соблазн, вызванный образом Бетти Буп…

В конце года, когда я вернулся из Мехико, Мариэ появилась у нас в воскресенье. Услышав, как жена говорит ей по телефону, что я приехал только два дня назад и все еще утомлен после долгого перелета, я попросил ее, чтобы Мариэ все же пришла, как у них было договорено заранее. В последнее время Мариэ бывала у нас дома каждое воскресенье и помогала Хикари в игре на фортепьяно и занятиях композицией. В течение трех лет он занимался музыкой с женой моего старинного друга, издателя, но прошлым летом эта преподавательница уехала на стажировку в Вену, и Мариэ заменяла ее, используя уже разработанную методику занятий.

После трагедии в Идзу Мариэ прекратила работу в женском колледже. Надеясь, что любые регулярные обязанности помогут ей как-то на них сконцентрироваться, жена попросила Мариэ давать уроки разговорного английского нашей дочке и младшему сыну, но их это не вдохновило, и они проявили себя нерадивыми учениками. Втянув Мариэ в эти занятия, чувствуя — отчасти потому, что знала об этом, — как все это ей тяжело физически и душевно, моя жена просто не понимала, как же ей следует поступить. Но в это же время она заметила, что у Хикари, видевшего, что все внимание красивой учительницы отдано брату с сестрой, исподволь нарастало чувство соперничества и, когда начинались уроки английского, он старался с усердием заниматься музыкой. Его попытки вызвали интерес Мариэ, и она с особенным удовольствием принялась помогать ему с разработкой мелодий и выбором тональности.

В отрочестве Мариэ училась в частной школе, славившейся особым вниманием к урокам музыки, и собиралась впоследствии сделать музыку своей специальностью. Но когда ее дед развернул бизнес в Америке и попросил сына стать его менеджером, а она начала заниматься в нью-йоркской школе, трудности с языком заставили забыть о фортепьяно. Узнав, что Хикари скорее всего надолго останется без уроков, Мариэ специально пришла повидаться с его учительницей музыки, уже поглощенной'сбо-рами к предстоявшему отъезду, и договорилась о том, что заменит ее на период отсутствия. И вот так Хикари удалось продолжить занятия, составлявшие главную радость его жизни, а заодно освободить брата с сестрой от разговорного английского.

Следуя неизменно терпеливым разъяснениям Мариэ, Хикари с помощью наклонных нотных знаков, больше всего напоминающих ростки бобов, записывал мелодию и аккомпанемент. И поскольку неловкие от болезни пальцы Хикари не позволяли ему достичь свободы в игре на рояле, Мариэ сама исполняла новое сочинение, попутно комментируя его и выражая свое одобрение. В тот день, когда я наконец проснулся и спустился из кабинета, урок был в разгаре, и, не сказав ни слова Мариэ, я прошел к привезенным из Мексики чемоданам (которые распаковывал уже третий день), уныло ощущая, что после всего случившегося любые слова приветствия будут звучать неуместно.

Студенты, с которыми я занимался в Мехико, подарили мне панно из плетеных ниток — работу индейцев племени уичоль, — закрепленное на фанерной основе и сложенное мною вдвое на время перевозки. Пока я подтягивал провисшие в месте сгиба нити, урок закончился, и Мариэ, выйдя из столовой, где у нас стоял рояль, избежав, как и я, любых приветствий, сказала: