Дэниэл Хэндлер - Наречия

— Я переживаю за тебя, Томас, — ответила мать. — Мне тебя жаль. Я хочу сказать, что ты просто шокировал всех в воскресенье. Все спрашивали меня, все ли с ним в порядке, все ли с ним в порядке в доме Норы и Джорджа. Ты просто всех шокировал.

— Литература изменяет каждое поколение, — ответил я. — Она развивается; неудивительно, что это кого-то шокирует.

— Томас, — не унималась она, — Томас, я отказываюсь понять, какое отношение имеет к этому бритье головы?

— Я же тебе говорил, что герои всегда проходят через изменения, в этом суть любой истории, и потому важно уловить момент, когда что-то меняется, и что бритая голова — это символ, и что в символическом смысле бритье головы означает, что герой родился заново, что он лыс, как и в тот день, когда впервые появился на свет.

— Когда ты появился на свет, у тебя на голове были волосики, — продолжала гнуть свою линию мать.

— Ты поймешь роман, когда он будет опубликован! — прокричал я в трубку. — Тогда ты сможешь перечитывать непонятные места до тех пор, пока до тебя не дойдет их смысл!

Я бросил трубку и увидел, что Адам смотрит на меня и улыбается.

— Ш-ш-ш, — произнес он. — Я с того края пустыря слышал твои крики. Не иначе, как женщина.

Я посмотрел на него. Если не считать кроссовок, он был гол, как в тот день, когда впервые появился на свет.

— Угадал, — ответил я.

— Такое случается сплошь и рядом, — заметил он, глядя из окна. — Везде, куда ни кинь. Вечно эти бабы жалуются на что-то, вечно они чем-то недовольны, только и делают, что тянут из нас деньги. Стоит ли удивляться, что после этого кто-то взрывает здания.

— Я не намерен взрывать здания, — ответил я и потянулся к нему. — По-моему, взрывать здания просто глупо.

На сей раз я позволил ему обнять меня, хотя в романе такой сцены нет. Но вы об этом, конечно, догадываетесь, потому что там нет никакого Адама или Томаса. Там нет грустного описания заката, нет строчек о том, как постепенно в комнате становилось темно, так что к тому времени, когда мы с ним закончили, нам пришлось в темноте на полу нащупывать его вещи.

— Снова пойдешь проверять камеру? — спросил я.

— Да, надо, — ответил он, выглядывая в окошко на еле различимый в сумерках пустырь. После чего ему в голову пришла идея получше, и он включил телевизор рядом с той стороной кровати, на которой спала Нора. Белые дети доставали из коробки огромную мягкую игрушку. — Ничего, — произнес он. — Иначе бы наверняка прервали программу. Если бы очередное здание взлетело в воздух, вряд ли по телику стали бы показывать, как дети открывают подарки. Оставить или выключить?

— Что?

— Телик. Оставить или выключить? Мне надо упаковать камеру. Увидимся завтра.

— Что?

— Приеду сюда завтра утром. Говорят, ночью вряд ли что произойдет.

— В принципе ты мог бы и остаться, — ответил я. — Вдруг что-то произойдет, когда ты будешь в пути?

Адам набросил на себя рубашку.

— Значит, тебе понравилось, признайся, Майк? Я приеду сюда завтра утром, и мы с тобой займемся этим еще разок. А камеру я оставлю включенной.

— В принципе ты мог бы и остаться, — повторил я.

— Нет, — ответил он. — Ни к чему. Да и тебе советую ехать домой. Вдруг хозяева вернутся и застанут здесь бритоголового сопляка.

Я потянулся, чтобы налить себе еще вина, но оказалось, что Адам его уже выпил, не иначе, пока я дремал, потому что рядом с кроватью стояла пустая бутылка — идеальный символ происходящего.

— Между прочим, этот дом принадлежит мне.

— Говори-говори. — Адам застегивал молнию на брюках. — Подозреваю, что в этой кровати спят какие-то пожилые люди, их фотографии развешены по всему дому. Так что не пытайся уверить меня, будто ты хозяин старинных часов, Майк, или бутылок вина, которое ты тут пьешь.

— Можно подумать, ты ничего не выпил, — сказал я. Аудитория в студии рассмеялась какой-то реплике героев телесериала. Очередная символичная деталь, которую я непременно использую, если мне захочется расцветить роман ссылками на поп-культуру.

— Ты вроде меня — тебе тоже хочется кем-то стать. Ты, как и я, знаешь толк в возможностях. Вся разница в том, что я могу объяснить, если кто-то меня спросит. Людям в принципе все равно, что я делаю на их пустыре со своей камерой.

— А вот мне нет, — сказал я. — Мне не все равно, на чьем ты пустыре, моем или чьем-то еще. Я пишу романы. У меня потрясающий вид. Я не хочу вместо него видеть твой зад.

— Не хочешь? Еще как хочешь, — возразил он и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Я же остался лежать до самого конца этого эпизода.