Дэниэл Хэндлер - Наречия

Вы не поверите, как я его люблю. Я и сам в это плохо верю. Можно ли полюбить кого-то навсегда и вместе с тем не вспоминать о человеке долгие годы? Да-да, любовь моя, да-да. Можно ли навсегда потерять кого-то, кто только что шагнул вам навстречу из душа, завернутый в полотенце? Да-да, любовь моя, да-да. Уж поверь мне в это загубленное мгновение. А затем я тихо и печально похороню его и продолжу мою игру.

— Позвольте объяснить, что происходит с евреями, — сказал этот тип. Он только что вышел из холла и что-то пробил на себя — должно быть, кофе, причем пролил совсем недавно, потому что кофе еще покрывал блестящими коричневыми бусинками уродливую, вздутую ткань его жилета. Говорил тип громко, чтобы перекричать музыку, доносящуюся из наушников, хотя это вряд ли придавало ему особый вес в деле защиты прав и интересов еврейского народа. Но мы все равно прислушались. Ведь мы с Лайлой и без того всю нашу жизнь являемся представительницами этого самого народа и потому сгорали от желания узнать, что же такого с нами происходит.

— Им нужны деньги, верно? — говорил тип. — Уточним. Нам нужны деньги всего мира, ведь так?

— Так, — ответили мы. Я сама сидела без гроша в кармане, а вскоре как раб к галере буду прикована к студенческому кредиту. Так что, если как следует поразмыслить, деньги всего Мира оказались бы мне очень и очень кстати.

— А деньги всего мира где? Ну конечно, в Сан-Франциско, — продолжал тип, — или, как его сейчас называют, Сан-Фран. Я сам туда намереваюсь слинять, хочу устроиться спасателем. Вскоре там произойдет нечто совершенно кошмарное, то, что евреи постараются использовать в свое оправдание. Может, рухнет здание, ну, как тогда с террористами, или… — Тип сорвал свои наушники и повесил на шею. Наушники чем-то ужасно напоминали эти самые дурацкие подушки, которыми обычно пользуются в самолетах. Тип развел руками, будто жонглировал пригоршнями муки. А еще он издал звук, словно десятилетний мальчишка, который притворяется, что сейчас что-то взорвет. Смотреть на него было весело, но опять-таки я и сама была слегка навеселе. Не знаю, почему Лайла его слушала, хотя, с другой стороны, у нее отзывчивое сердце. — Согласно моей теории, это будут либо террористы с бомбами, либо вулкан. — Из наушников доносилась старая песня, которую с завидным воодушевлением пел ее первоначальный исполнитель. — И знаете, откуда мне это известно?

— Наверное, прочитали где-нибудь, — предположила я.

— Я полагаюсь на интернет, — сказала Лайла. Мы обернулись, чтобы проверить, что скажет на сей счет один-единственный, кроме нас, человек в фойе, но бармен был зол на нас обеих и, чтобы показать свою злость, демонстративно складывал стопкой салфетки.

— Обе вы, большегрудые девицы, не правы, — изрек болтливый тип. — Я сделал этот вывод, наблюдая за птицами. Перед разного рода несчастьями они ведут себя необычно. Например, перед землетрясениями.

— Так, может, это будет землетрясение, — высказала предположение Лайла, — там, в Сан-Франциско.

— Только не по моей теории, — гордо объявил наш собеседник.

— Что ж, хороша твоя теория, — произнесла Лайла. Она сделала такой жест, словно собралась положить руку на залитую коричневой жидкостью грудь, не стой она на другом конце фойе.

— Точно, — сказала я. — Иди расскажи кому-то еще свою теорию, и тогда по телику уж точно прервут трансляцию Суперкубка.

— По-вашему, я прикалываюсь или слегка того, — произнес тип с той неожиданной пугающей ясностью ума, на которую способны только безумцы. — Нет, я всего лишь дошел до ручки. Меня доконало знание обо всех ужасных вещах, которые сейчас происходят, и моя теория требует поделиться с соотечественниками тем, что мне известно. В Сан-Франциско мой брат увидит, что я дошел до ручки, и будет ценить последние мгновения до того, как евреи все приберут к рукам. Так что милости прошу, даже если я вам и не нравлюсь и никогда не понравлюсь.

Он вернул наушники на прежнее место и вышел вон. Мы шевельнулись в тесном фойе, я подняла палец, и бармен принес очередной бурбон.

— Сан-Франциско, — произнес он, тряхнув головой. — А я туда как раз собирался — брат там работает в баре. Говорит, чаевые там больше.

— Мы дадим тебе чаевые, — сказала я. — Только в конце дня.

На что бармен только фыркнул и нежно погладил погасший экран висящего под потолком телевизора. Казалось, этим прикосновением он хотел вернуть его к жизни.

— Можно подумать, — пробормотал он, и Лайла поспешила сменить тему разговора.