Наталья Елизарова - Жмых

— Я не позволю вам отнять у меня Антонио! Он — всё, что у меня есть в этой жизни!

Но он уже потерял к нашему разговору интерес.

— Вы не слышите меня, госпожа Антонелли, вы говорите на языке эмоций. В таком состоянии вы не способны рассуждать здраво. Поэтому не вижу никакого смысла продолжать дальнейший спор. Попросите вашу служанку заварить вам ромашкового чаю — он хорошо успокаивает нервы.

Сказав это, он демонстративно удалился.

Глядя ему вслед, неожиданно для себя вспомнила события восьмилетней давности: промозглый дождливый вечер, военный лагерь мятежников, куда я, промокшая до нитки, измотанная после напряженной утомительной дороги, явилась, чтобы предупредить Престеса о готовящемся окружении и сказать о своей любви…

…Кроны деревьев, переплетённые в тесном объятии, две наши тени, похожие на огромных чёрных птиц, пряди влажных волос, прилипшие к лицу, холод рук, комкавших перчатки… — картина, возникшая перед глазами, была настолько живой и яркой, что перехватило дыхание. Я порывисто схватилась за сигарету. Одно неловкое движение — и хрустальная пепельница разлетелась по полу прозрачными, сияющими, как лёд, осколками… Уже через минуту я стремительно сбегала вниз по лестнице, готовая отправиться куда угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой… Но плывущий из прошлого тяжёлый ковчег, в трюме которого, как невольники на цепях, томились, запертые под замок, в темноте и духоте, воспоминания, упорно тащился следом…

«„Ящик Пандоры“ [79] Немой фильм 1928 года. — новый захватывающий фильм немецкого режиссёра Георга Вильгельма Пабста [80] Австрийский кинорежиссёр. » — прочитала я на развешанной у синематографа афише. С плаката интригующе улыбалась чувственными, капризно изогнутыми губами круглоликая, похожая на озорного подростка, Луиза Брукс [81] Американская актриса немого кино. … «По крайней мере, отвлекусь на какое-то время», — подумала я, покупая билет.

…Я прилагала огромные усилия, чтобы сосредоточиться на фильме. Перед глазами мелькала порочно-невинная улыбка главной героини, завораживающе поблёскивали под густой мальчишеской чёлкой её лукавые глаза. Но сюжет ускользал от меня, и в голову лезли совсем другие мысли…

«Пока борьба не окончена, я себе не принадлежу», — с философствующим видом произнося эту велеречивую фразу, Престес, должно быть, гордился своей принципиальностью… А ещё, вне всякого сомнения, любовался собственной сдержанностью, видя перед собой влюблённую женщину, которую мог взять в любой момент, но удержался от соблазна.

…На экране царила атмосфера вакхического безумия: на чьей-то запрокинутой голове колыхался убор из страусиных перьев, с оголённых плеч сползали, извиваясь, как змеи, тоненькие бретельки, волосатые пальцы какого-то толстяка в смокинге ныряли в шуршащий, искрившийся стразами, омут…

Хотя слова Престеса, ставшие пропастью между нами, в своё время изрядно меня расстроили, даже в голову не пришло затаить на него обиду. Более того, я считала себя недостойной его любви: разве я, бывшая проститутка, имела права на что-то надеяться?.. Теперь же, вспоминая тот давний разговор, я была уже не столь великодушна.

…Иногда Луизе Брукс всё же удавалось пробиться ко мне и завладеть вниманием, подобно темпераментной плясунье на тесной танцплощадке, которая, растолкав других танцоров плечами, локтями и бёдрами, продравшись сквозь живую преграду из разгорячённых тел, вломилась в самый центр; и тогда я видела жестокого, испорченного ребёнка, кочующего из одних мужских рук в другие, и несущего смерть всякому, кто к нему прикасался… Фатальная, разрушающая красота.

Я вдруг неожиданно для себя ощутила острое, болезненное, как ожог, унижение. Попранное, задавленное в глубинах сердца уязвлённое самолюбие восстало с небывалой силой и жаждало возмездия. Сама мысль, что полковник являлся свидетелем моего позора, а именно так я теперь воспринимала то далёкое объяснение, была невыносима… И вместе с тем я понимала, что лишь благодаря Престесу смогла осознать себя личностью, научиться самоуважению, и это позволило мне раз и навсегда изменить свою жизнь.

…На экране творилось что-то невыразимое… Интриги, предательство, шантаж, убийство, тюрьма… — зловещий ящик Пандоры, казалось, выпустил наружу всех своих демонов…

Противоречия захлестнули меня, стали раздирать на части. Два разных существа — независимый человек, освобождённый от сковывающих пут постыдного прошлого, и оскорблённая, отвергнутая женщина боролись во мне не на жизнь, а на смерть.