Наталья Елизарова - Жмых

Оборвав со скульптурной колонны гирлянду и намотав себе на шею, Антонио потащил меня танцевать. Поначалу я упиралась, но задорный, раскрепощённый ритм румбы [86] Кубинский танец. захватил и полностью подчинил себе. А, может, это сказывался стаканчик выпитой кайпириньи [87] Национальный бразильский напиток — смесь водки из тростникового сахара и лимона. .

…«Мы танцевали аргентинское танго… всю ночь… Господи, как я была счастлива! Эта была лучшая ночь во всей моей никчёмной жизни…».

…Маргарет… Как некстати сейчас, посреди одуряющего, беспробудного веселья, это давнишнее, запылённое двумя десятилетиями дыхание смерти! Почему моя память так жестока ко мне?.. Почему я не могу раз и навсегда изгнать из своей души эти ненавистные видения, которые, как летучий голландец — предвестник беды, появляются нежданно-негаданно в самый неподходящий момент и пугают грядущими несчастьями?

…Но эта ночь, действительно, оказалась лучшей в моей жизни. Интуитивно я чувствовала, что так, как сейчас, мне не будет хорошо уже никогда, и потому изо всех сил льнула к Антонио и, как заклинание, повторяла: «Только не делай глупостей, прошу тебя!..». Антонио с лёгкостью давал любые клятвы. И с такой же лёгкостью забыл о них с первыми лучами солнца.

Утром, не найдя его рядом с собой в постели, я спустилась на нижний этаж, на цыпочках прокралась по коридору к комнате Луиса Карлоса и Ольги. «Более подробные инструкции вы получите уже в Москве…», — донёсся до меня из-за двери негромкий голос Престеса… «Когда я должен выехать?» — спросил Антонио: голос твёрдый, непоколебимый — речь шла о давно решённом деле… Я не стала дослушивать до конца. «Ну, что ж, полковник, — мелькнуло в мыслях, — вы не оставили мне иного выбора…».

Прошла в кабинет, сняла трубку телефона, набрала номер, попросила звонкоголосую тараторку на другом конце провода соединить меня с доном Хосе Меркадо, одним из постоянных клиентов моего бывшего салона, сделавшим за время нашего знакомства головокружительную карьеру: от начальника полиции Кампуса до министра юстиции Бразилии. Пришлось ждать целую вечность, пока, наконец, я не услышала его голос: «Донна Джованна, какой сюрприз! А я о вас только что вспоминал — на днях собирался заехать в „Банк Антонелли“, пополнить свой счёт…».

…Помнится, специально для него мы наполняли пеной огромную позолоченную ванну на ножках в виде толстощёких карапузов-амурчиков. Он забирал с собой сразу трёх девочек и готов был плескаться с ними целыми сутками… «У меня важное сообщение, — с ходу заявила ему я. — Дело — государственной важности».

…Через час я сидела в кабинете сеньора Меркадо и рассказывала ему всё, что знала о подполье. Он слушал внимательно, не перебивая, а когда я закончила свою исповедь, попросил изложить сказанное на бумаге. Я отказалась:

— То, что вы сейчас услышали, я поведала в частном разговоре моему старинному доброму другу, а не министру юстиции. Если он хочет предпринять какие-то меры — это его право. И служебный долг. Я же мараться об эту грязь не стану. Поэтому попрошу вас, дон Хосе, — моё имя никогда, не при каких обстоятельствах не должно всплывать в этом деле. Мы с вами понимаем друг друга?

— Разумеется, донна Джованна. Имя осведомителя будет сохранено в секрете.

Слово «осведомитель» резануло слух: в нём было что-то низкое, нечистоплотное.

— И ещё одна маленькая просьба, опять же, как к давнему приятелю, с которым меня связывают долгие годы приватной и приятной во всех отношениях дружбы, — я увидела, как его покоробило это многозначительное упоминание о дружбе. — Что бы ни случилось, мой муж Антонио Фалькао не должен пострадать.

— Это я могу вам обещать. Ваш… э… как вы изволили выразиться, муж, слишком незначительная сошка, чтобы он был нам интересен.

Я видела, что ему хочется унизить меня, но придавила в себе неприязнь, и к тому же он солировал под мой аккомпанемент.

— Вы правы, он — мелочь. В последнее время он увлёкся мексиканскими абстракционистами, а там, как вы знаете, одни левые… Антонио — натура впечатлительная, на то он и художник, но поверхностная. Политика не интересует его, он весь в искусстве.

— Даже если бы это было не так, — вкрадчиво, с бесовской елейностью проговорил дон Хосе, — мне было бы приятно оказать вам любезность. В память о нашей доброй дружбе.

«С ним надо держать ухо востро», — проведя платком по руке, к которой он на прощанье приложился губами, подумала я.