Наталья Елизарова - Жмых

— Откуда вы знаете русский?

Широкая улыбка и нотки ностальгии в голосе:

— Сеньора Антонелли, быть может, вам покажется странной и даже немного неправдоподобной любовь простого гостиничного вышибалы к старинным русским романсам, но, поверьте, именно она заставила меня выучить этот… замечу, очень непростой язык!

— Хватит ёрничать!

— Уважаемая сеньора, и что вам дались мои скромные лингвистические способности… Спросите лучше, как такое возможно, что ваш разлюбезный постоялец может одновременно находиться и здесь, под крышей вашего дома, и в Советском Союзе?

— Не знаю… всё это очень странно… Очевидно, кому-то понадобилось создать видимость, будто Престес в настоящее время пребывает за границей…

— А теперь, дорогая сеньора, подумайте, если такую видимость, как вы изволили выразиться, создаёт главное печатное издание одной из крупнейших мировых держав, то какие же силы стоят за этим Престесом…

Судорожно закусив костяшки пальцев, я поискала глазами сигареты. Отец Гуга был сама предупредительность:

— Прошу вас…

Жадно затянувшись, я плюхнулась в кресло:

— Благодарю.

Соскочив со своего места, он перешагнул через мои ноги и, примостившись рядом на валике, зашептал приглушённо и вкрадчиво:

— Теперь, надеюсь, вы понимаете, что жильцы ваши отнюдь не горстка восторженных идеалистов, кем вы их себе вообразили… Поэтому я бы на вашем месте вёл себя более сдержанно. То, что вы устроили сегодня за обедом не очень умно…

— Знаю… — я стряхнула пепел в виртуозно подставленную им пепельницу.

— И эту дамочку я бы вам посоветовал поменьше задирать. Она, кстати, не расстаётся с пистолетом… — его крепкие зубы на секунду обнажились. — Престеса, должно быть, это заводит; их в постели всегда трое: он, она и милейший герр маузер…

— Свои гнусности оставьте при себе… — поморщилась я. — Вам известно, что я не люблю такие разговоры… Тем более, что этот брак, похоже, фиктивный. Удобная вывеска для отвода глаз.

— О, нет-нет! В этом можете не сомневаться! Самый настоящий.

— Подслушивали под дверью?

— Я — управляющий этой гостиницы, сеньора. Знать о постояльцах всё — моя работа.

— И что же вам ещё такого интересного удалась узнать?

— А что вас интересует?.. — он стряхнул с рукава моего платья невидимую пылинку. — Не выходит ли по ночам из мастерской Антонио?.. И не мучается ли бессонницей донна Ольга?

Я столкнула его с валика:

— Я не это имела в виду…

Он уселся напротив меня на кровати и, подперев голову кулаком, проворковал:

— Коньячку?

— Не откажусь… — я кивнула в сторону шкафа. — Найдёте всё там…

…Мы осушили по рюмке. Я почувствовала прилив какого-то бесовского азартного подъёма.

— Вот смотрю я на вас, Гуга, и диву даюсь… Что вы за человек такой? Откуда вы? Мы столько лет работаем вместе, а я ведь ничего про вас не знаю! Я даже имени вашего настоящего не знаю.

Тягучий обволакивающий взгляд, приторная бархатная улыбка:

— Так ведь и я про вас, сеньора, ничего не знаю.

— Моё прошлое не касается никого, кроме меня…

— Согласен, сеньора. И я уважаю ваше право на личные тайны, — он поставил на столик пустую рюмку. — И хотел бы сохранить такое же право за собой.

— Хорошо, не будем больше об этом… Скажите лучше, что мне теперь со всем этим бедламом делать?

— Вы хотели выяснить, во что вляпался ваш щенок, — я выяснил. А что делать дальше — решать вам… А теперь, с вашего позволения, я вас оставлю. У вас был тяжёлый день, вам надо отдохнуть. Спокойной ночи, сударыня!

Поцеловав мою руку, он удалился. Я придвинула к себе бутылку, но пить больше не стала: недавние новости требовали бодрости и ясности мысли.

…После скандала мы с Антонио не разговаривали несколько дней. Если бы в нашем доме не было посторонних людей, он бы, скорее всего, устроил мне выволочку в своём обычном стиле: с бранью и рукоприкладством, но присутствие Престеса, Ольги и Эвертов сдерживало его пыл. Я видела, что всё в нём так и кипит. Однажды, ища на туалетном столике трубку, он уронил мой жемчуг и тут же, небрежно схватив ожерелье с пола и нечаянно порвав нитку, в ярости запустил им в стену: бусины с грохотом отскочили, горохом посыпались по паркету…

Я пошла на мировую первой: молча подошла и обняла его за плечи. Он не оттолкнул меня.

— Давай уедем в Штаты… в Европу, на Ямайку — куда хочешь… — прижимаясь к нему, шептала я. — Я всё распродам… Мне осточертели и банк, и плантация… Я устала от этой бесконечной гонки, я хочу остановиться… Давай уедем, прошу тебя…