Наталья Елизарова - Жмых

— Здравствуйте, — сказала я им.

Женщина, устало кивнув, прошла в комнату и принялась собирать на столе тарелки. Девочка взгромоздилась на какое-то лежащее у стены тряпьё и принялась без смущения разглядывать меня. Я остановилась перед одной из картин: не скажу, что она мне понравилась, просто созерцание позволяло не говорить ни слова.

— Хочешь купить? — запальчиво выкрикнул он. — Предупреждаю, это будет стоить очень дорого!

— Сколько?

— Тысячу!

Усмехнувшись, я вытащила чековую книжку и, пройдя к столу, неторопливо выписала чек.

Враждебность хлестала из его глаз буквально через край.

— Ты думаешь, что всё можешь купить, да? По-твоему, раз мошна набита, так и весь мир — один большой прилавок?! Пришла, ткнула пальцем — и всё — упаковывайте!

— В данном случае меня интересует только картина.

Женщина растерянно переводила взгляд то на одного, то на другого из нас, а на чек смотрела так, будто это была ядовитая змея. Её глаза впивались в меня и с портрета, висящего на стене… Они были повсюду, почти на каждой из картин: застенчивые и распутные одновременно. Тут же вспомнились прелестные маленькие кошечки из моего бывшего салона: падшие ангелы, невинные грешницы…

— Убирайся… — не отрывая от меня полных ненависти глаз, выдохнул он сквозь стиснутые зубы.

— Но, Антонио… — умоляюще пролепетала женщина. — Если сеньора хочет купить…

— Заткнись, Урсула! — рявкнул он, а меня, схватив за плечо, толкнул. — А ты убирайся, я сказал!

В спину полетели изодранные клочки чека.

…На следующий день горничная доложила, что меня хочет видеть какая-то особа. Этой особой оказалась вчерашняя знакомая; в её руках был завёрнутый в чёрную тряпку планшет. Озираясь, Урсула жалась к дверям и наотрез отказалась проходить дальше холла. Пришлось принять её там.

— Чем могу быть полезна? — холодно осведомилась я.

— Просите, сеньора… не сочтите за назойливость… Вчера мне показалось, что вас заинтересовала эта картина… — она откинула с полотна тряпку, и перед глазами предстал знакомый морской пейзаж. — Если вы всё ещё хотите купить её…

Я с нескрываемым интересом пристально оглядела посетительницу: хорошенькая, хрупкая, испуганная, на вид ей было не больше восемнадцати. Её наряд вообще не поддавался никакому описанию: на манер античной гречанки, она обернулась в убогую, местами — заштопанную, местами — продранную, хламиду, которая, судя по сохранившемуся после многократных стирок оттенку, некогда была синей. Насколько великолепным обнажённое тело Урсулы выглядело на полотнах, настолько же неуклюжим и нескладным в тряпках.

— Вы его жена?

— Нет, просто живём вместе… Для меня это не имеет значения… Антонио говорит, что если двум людям хорошо вместе, то всё остальное предрассудки… Ведь так, сеньора? — она заглядывала в глаза, как бездомная собака. Было неловко смотреть, как она пресмыкается.

— Как вы меня нашли?

— Он сказал, кто вы такая и где находится ваш дом — он обещал его поджечь.

— Мило.

— Сеньора, не слушайте его! Он просто вспыльчивый. Иногда, сам не понимает, что говорит… А потом отойдёт — и раскаивается. Он очень добрый.

По губам Урсулы скользнула улыбка — нежная и лукавая; меня всё больше и больше ошеломляла эта завораживающая двойственность.

— Ну, хорошо, я выпишу чек на прежнюю сумму. Устроит?

— Нет-нет, что вы, зачем так много? Хватит и нескольких сотен… Но только наличными, пожалуйста… А то как я пойду с этим чеком в банк, ещё подумают — украла…

Я поискала в секретере какую-то мелочь и принесла ей.

— Этого хватит?

— О, да, благодарю! — её глаза просияли. — Теперь мы сможем заплатить за жильё и отложить на питание… Антонио четвёртый месяц без работы… Но теперь… Храни вас Мадонна!

— Перестаньте! — я вырвала руку, которую она попыталась поцеловать. — Это уже совсем ни к чему!

— Простите, сеньора!.. Я пойду… Спасибо за всё…

— Надеюсь, вы не станете говорить вашему дикарю, что эти деньги от меня. А то он ещё чего доброго ворвётся сюда и устроит погром.

— Да, он может… Но не беспокойтесь, сеньора, я не скажу.

Когда она ушла, я взяла в руки картину и внимательно рассмотрела её. Исступлённый шабаш красок, содрогание сильных, будто их вдавливали пальцем, масляных мазков… Но это было море: закрученное демоническими вихрями, полное неразгаданной тайны. Оно жило, трепетало, дышало… В правом нижнем углу картины — неровные нервные буквы: «Антонио Фалькао».