Мейв Бинчи - Музыка дождя

И вот сейчас она была почти монахиней. Но сестра Бриджит постоянно говорила, что для нее монастырь — убежище, место, в котором можно спрятаться, а эти времена уже давно миновали.

В Сент-Мартинсе Хелен была защищена. Даже когда она сварила кофе и села напротив красавицы Ренаты, которая смотрела на нее, как тогда с фотографии в серебряной рамке, она чувствовала себя защищенной. Защищенной от воспоминаний и страха.

— Расскажите мне, что вы хотите, и мы посмотрим, что можно сделать, — сказала она, с улыбкой, за которую все так полюбили сестру Хелен.

— Все очень просто, — проговорила Рената, — мы хотим ребенка.

Вот так просто. И грустно. Хелен налила ей чашку кофе и стала слушать. Фрэнк был очень стар в свои сорок шесть. Слишком стар. Как ни смешно, но в приютах к нему отнесутся негативно. И еще у него не самое крепкое здоровье — кое-какие проблемы с сердцем, ничего серьезного — обычные трудности, как у всех бизнесменов. Биологические родители имеют право рожать детей в любых условиях, как бы ужасны они ни были, а приемные должны создать условия идеальные.

Рената и раньше слышала об этом. Вот только если бы она смогла встретить правильного человека, наверняка ребенка можно было бы взять в настоящую семью, где будут любить этого мальчика или девочку, как своего собственного. Наверняка такое было возможно. В ее глазах застыла мольба. Хелен взяла в свои руки руку женщины, которая однажды смотрела на нее с фотографии в серебряной рамке.

Она сказала Ренате, что они встретятся через неделю, когда она поговорит с нужными людьми. Она подумала, что не стоит советоваться с сестрой Бриджит. Сестра Бриджит должна действовать в рамках закона. Лучше уж Хелен пока сама разберется. Ведь так можно? Можно.

Она никому не рассказала о визите Ренаты. Сестры заметили, что она взволнована, поэтому Хелен развлекала всех рассказами, как продвигались дела в саду.

— Кто-нибудь звонил? — спросила Бриджит.

— Нет, никто не звонил. Ну, то есть как обычно.

Хелен старалась не смотреть в глаза. Впервые за время своего пребывания в Сент-Мартинсе она откровенно солгала. Ей стало нехорошо от этого, но, в конце концов, это на благо.

Если бы она только смогла это сделать, то, что надеялась сделать, тогда уже даже в двадцать один она сказала бы, что ее жизнь была не напрасной.

Настала очередь Нессы дежурить на кухне. Несса была тем человеком, который считал, что общаться с Хелен невыносимо. Естественно, что, когда они работали вместе, Хелен старалась не попадаться ей на глаза. Но в этот раз она просто повисла у нее на шее.

— Несса, что происходит, если дети рождаются у совсем безнадежных матерей? Ты не думаешь, что нужно с самого начала отдать их в правильные семьи?

— То, что думаю я, никого не интересует, потому что не я правлю этим миром. — Несса была кратка. Она мыла полы, и Хелен мешала ей.

— Но разве ребенку не будет лучше при этом?

— Хелен, я только что вымыла здесь.

— А тебе всегда надо записывать, кто родился? У любых матерей?

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, тебе всегда надо регистрировать ребенка и говорить, кто его родители?

— Нет, не всегда.

— А почему?

— Потому что обычно этим должна заниматься не я. Это зависит от разных обстоятельств. Хелен, как думаешь, если ты все равно ничего не делаешь, то, может, уйдешь с кухни, чтобы я могла вымыть пол?

— А бывает так, что ребенка вообще не зарегистрировали?

— Это как?

— Не знаю.

Хелен расстроилась. Она надеялась, что был такой промежуток времени, когда никто не знал, что это за ребенок и откуда он взялся. Она не понимала, как государство ведет учет своих граждан: кто рождается и кто умирает.

— А подкидыши? Дети, которых находят в телефонных будках, в церквях, что становится с ними?

Несса с беспокойством посмотрела на нее:

— Хелен, не говори, что ты нашла ребенка.

— Нет, а если бы нашла, его надо было бы регистрировать?

— Нет, Хелен, конечно нет. Если ты найдешь ребенка, то можешь одевать его как куклу, кормить, когда вздумается, пока тебе не захочется делать ничего более интересного.

— Почему ты так несправедлива ко мне, Несса? — спросила Хелен.

— Потому что я вообще несправедлива.

— Ты не можешь, ты же монахиня. И к остальным ты относишься не так.

— Да, ты права. Самое плохое — это то, что ты относишься так не ко всем, а лишь к избранным.

— А почему ты избрала меня? — Казалось, Хелен ничуть не обиделась, ей было интересно, просто интересно.