Мартин Сутер - Лила, Лила

Ролл и, видимо, гулял вчера еще долго, потому что сегодня блистал отсутствием. Благодаря этому Давид, принимая первый заказ, мог как бы невзначай поинтересоваться:

– Долго вчера сидели в «Волюме»?

Ральф пропустил вопрос мимо ушей, но Серджо ответил:

– Меньше часа. Сплошное занудство.

– И куда же вы пошли? – спросил Давид, опять-таки совершенно невзначай.

– Лично я – домой. А куда пошли Ральф и та девушка – как ее там звали? – не знаю, спроси у него.

Давид спрашивать остерегся. Однако Ральф в ответ многозначительно промолчал.

От этой уверенности – или, может, все-таки лишь обоснованного подозрения? – Давид совсем расклеился и с большим трудом доработал до конца смены. Проводив последних посетителей и убрав посуду, он выглядел совершенно больным, и Тобиас, снимая кассу, крикнул ему:

– Ценю твою самоотверженность, но ты появишься здесь, только когда выздоровеешь!

До дома было рукой подать, но Давид чувствовал себя так паршиво, что взял такси. А дома написал г-же Хааг записку с просьбой завтра, когда она пойдет в магазин, купить ему бумажные платки, спрей для горла и какое-нибудь сильное средство от гриппа. Пришпилив к записке пятидесятифранковую купюру, он подсунул ее под дверь соседки. Кой-какие лекарства у него были, потому что простуда в этой квартире гостила частенько. Записку же он написал с тайной надеждой, что г-жа Хааг принесет ему поесть и вообще окружит его материнской заботой.

Ведь г-жа Хааг как-то раз призналась ему, что мечтает о внуках. И порой очень грустит из-за того, что сын остался холостяком, хотя безусловно рада, что по этой причине он так часто бывает у нее.

Ее заботливость и говорливость иногда действовали Давиду на нервы, но в обстоятельствах вроде нынешних он воспринял бы и то и другое как именины сердца. Готовила она хорошо, хоть и по старинке, а ее болтовня скрашивала одиночество. Она болтала не ради поддержания разговора, а просто так, сыпала словами, не ожидая ответа. Временами он слышал с лестницы, как она разговаривает в квартире сама с собой.

У Давида не было больше никого, кто бы позаботился о нем во время болезни. Мать с вторым мужем жила в Женеве, отец с третьей женой – в Берне. Ни братьев, ни сестер он не имел, с другими родственниками связи не поддерживал.

Он выпил настой липового цвета, принял две таблетки аспирина и лег в постель. Выключая свет, скользнул взглядом по рукописи на ночном столике. Закрыл глаза и стал ждать, когда подействует аспирин.

Но какое-то неприятное чувство заставило его снова включить свет, встать и отнести рукопись на кухню.

Мари с удовольствием пошла бы в «Эскину» прямо на следующий же день. Только вот Ральф мог бы истолковать это превратно. Он показался ей симпатичным и забавным, но вовсе не неотразимым. И у нее не было ни малейшего желания заводить новый роман, едва покончив со старым.

А причиной того, что она едва не очутилась в «Эскине» на другой же день, была ее мать, Мирта.

Ближе к вечеру Мари сидела за письменным столом у себя в комнате, храбро продираясь через «Штехлина» Теодора Фонтане, о котором задали написать сочинение.

Когда вскоре после четырех она пришла из школы, Мирта еще не выходила из своей комнаты. Как нередко бывало в эту пору года, она сказалась больной и, укрывшись в затемненной комнате, тешила свою декабрьскую депрессию. Мари на минутку заглянула к ней, и Мирта встретила ее словами:

– Когда Мерилин Монро стукнуло столько, сколько мне, ее уже десять лет не было в живых.

– Хочешь чаю или еще чего-нибудь?

– Джин с тоником подойдет в самый раз.

– Это тебе ни к чему.

– Тогда водка с тоником.

– Я спрашиваю: хочешь чаю или чего-нибудь еще, но благоразумного.

– Ладно, без тоника.

Мари закрыла дверь, слыша, как мать рассмеялась.

Около половины седьмого она пошла на кухню перекусить и столкнулась с Миртой, которая как раз вышла из ванной. В черном платье для коктейля, с дорогим макияжем.

– Уходишь? – спросила Мари.

– Нет, жду гостя. А ты никуда не идешь?

Потому-то Мари на миг всерьез задумалась, не пойти ли снова в «Эскину». Но все же предпочла кино, а потом «Беллини», одно из немногих мест, где чувствовала себя вполне комфортно даже в одиночестве.

Мари выдержала ровно три дня. И только на четвертый вечер вскоре после десяти вышла из квартиры и поехала в «Эскину».

Народу там было пока не слишком много. Всего несколько человек стояли у барной стойки и закусочных столиков. За столами в зале еще ужинали – ели тапас, и такос, и сатай, [10]других блюд меню «Эскины» не предусматривало.