Леонид Бежин - Чары. Избранная проза

— Что же ты хотел выразить своей пизанской башней? — спросила Люся, требуя, чтобы он самому себе объяснил то, что ей казалось до смешного ясным.

— Ну, наверное, жизнь в мире неустойчивых вещей, — поднатужился Виля, со стыдом сознавая, что он не слишком силен в объяснениях.

— Что же ты видишь неустойчивого в жизни! Напротив, в ней все так устойчиво, что возникает опасение, как бы не застоялось… Но, может быть, любовь?! — язвительно осведомилась она, вкладывая в свой вопрос больше, чем он вложил в предыдущий ответ, и требуя от него того же.

Вильямчик покраснел и смолк, чувствуя, что ему не выполнить этих новых требований.

— Тогда выпрями ее как-нибудь. Вот краски, вот кисть… — Люся повелительно и небрежно кивнула в сторону холста с часовенкой, не желая вплотную к нему приближаться, пока не будет исправлен этот раздражающий, кричащий недостаток.

И тут я истошно заорал:

— Нет!!

— Что с тобой?! Не понимаю… — произнесла Люся с той холодностью, которая обозначала границу меж теми, кто недавно относился друг к другу слишком горячо и пылко.

— Нет, нет! Эта картина… в ней… в ней ничего нельзя менять! Ею можно только… любоваться с восторгом, со счастливыми слезами, — сказал я, понижая голос на последнем слове и тем самым признаваясь, что я им себя полностью выдал.

— Любоваться?! Но разве ты забыл, что я дальтоник?! — рассмеялась Люся, ссылаясь на этот предлог, как ссылаются те, кто не нуждается, ни в каких предлогах для того, чтобы остаться при своем мнении.

Но картина была прекрасна. Наверное, Виля подозревал измену, но он, как тот агрегатик, перемолол нашу ложь, лукавство и притворство, переболел, перестрадал и создал. Создал то, чем я теперь любуюсь и восхищаюсь, хотя вместе с восхищением я чувствовал жгучий, мучительный стыд. Сцилла моей одиссеи звала меня прочь от картины, но была и Харибда… У нас, ценителей искусства, аристократов по духу, дилетантов и домоседов, есть ахиллесова пята: мы слишком склонны создавать себе кумиров.

О, это особое чувство, уверяю! Вы любите, у нее муж, которого вы жалко и натужно пытались презирать, но вдруг случается нечто, заставляющее вас проникнуться к нему восторженной любовью. Вы смотрите на него с обожанием и, подавленные его превосходством, испытываете перед ним чувство рабского, слепого поклонения.

Ближе к осени стала нас донимать хандра, спутница всех затянувшихся одиссей. Озеро заволакивало туманом, по палатке барабанило. Мы с Люсей валялись в спальных мешках, из которых не хотелось вылезать на холод, и играли в подкидного. А Вильямчик, весь запакованный в целлофан, словно подарочный слон, писал свою «Изморось».

Однажды нам стало особенно скучно — наверное, поэтому и возник повод заговорить о том, о чем мы обычно предпочитали умалчивать.

— Иди ко мне, — позвала Люся, совершенно не следившая за игрой, тогда как я, напротив, слишком долго взвешивал и прикидывал, какой картой бить.

Я поцеловал ее и откатился в мешке.

— Не понимаю, кого ты любишь, меня или его?! Может быть, я здесь стала лишней?!

К раздумью над картами я добавил легкую озабоченность ее словами.

— Ну, зачем так ставить вопрос! Да, я преклоняюсь перед твоим мужем, но только как перед художником. Люблю же я по-прежнему тебя, и мы, конечно, будем вместе. Но как ему об этом сказать, ведь он мой друг!

— Зато передо мной ты больше не преклоняешься: ты создал для себя другого идола! Не друга, а идола!

— Тебе это лишь кажется…

— Почему же ты не говоришь мне всего того, что говорил раньше?! Все свои восторги, восхваления, гимны, дифирамбы ты даришь только ему! Согласись, это выглядит странно, особенно если учесть, что раньше тебе нравилась одна лишь классика!

— Давай не будем об этом… Крести козыри!

— Вот тебе козырной туз!

— Зачем ты отдаешь его сразу?! Такую карту надо приберечь…

— Затем, что я хочу знать причину! — Люся бросила карты и отвернулась, явно обещая, что не сменит это положение ни на какое другое, пока не услышит от меня вразумительный ответ.

— Ну, хорошо, хорошо… наверное, это вызвано тем, что мы его предаем.

— Не понимаю…

— В его живописи я словно угадываю свое навязчивое присутствие — навязчивое для Вили. Для меня же эта живопись — некое зеркало, обличающее все самое худшее, лживое, порочное, что во мне есть. Да, она обличает, но при этом оставляет мне слабенькую надежду. Надежду на спасение, — проговорил я, окинул Люсю испытующим взглядом со спины и поймал себя на том, что никогда не повторил бы этого, глядя ей в лицо.