Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

Предпочтя минорной прохладе столовой облитые солнцем шезлонги террасы, писатели уселись в дружеский полукруг и негромко беседовали, дивясь сверкающим водам Вальдзее.

— А все же здесь славно, — сказал Расьоль, намазывая гренок маслом и примеряя к нему ассорти из сыров. Следить за этим было даже вкуснее, чем утолять аппетит самому. — Поглядите на озеро: все эти парусники… И посреди — Остров роз. Издали и впрямь смотрится симпатично. Я был вчера там после пробежки. От нашего берега ходит паромчик, управляет им одетый в баварские шорты матрос. Но сам островок — ничего примечательного: полуразрушенный храм, рядом — лужайка с искусственными цветочками (да еще по сорок марок за штуку!) и непонятно чему умиляющиеся туристы, внимающие гиду с трагическим выражением физиономий. Я обошел пятачок в семь минут, но, клянусь тетей Люси, учившей меня не лгать, приспособивши вместо розог подтяжки покойного мужа, ничего занятного так и не обнаружил.

— Это потому, что плохо понимаете по-немецки, — возразил Дарси, сделал паузу, глотнул осторожно соку (завтраком Оскар сегодня не баловался: видно, в горле еще было жарко. Да и голос звучал как-то квело и жидко, словно бархатный баритон англичанина обзавелся залысиной), потом пояснил: — Для баварцев Остров роз — кусочек истории. Там любил уединяться Максимилиан Второй. Напротив острова, в том месте, где зеленеет поле для гольфа, он собирался выстроить замок, да не сподобился. Вслед за ним островок навещал и Людвиг II, самый странный из всех баварских властителей.

— Слышал, бытует мнение, у него было не в порядке с рассудком, — поучаствовал репликой Суворов и вгрызся в бекон.

— Для монарха он чересчур увлекался искусством, чтобы сойти за вменяемого правителя, — подтвердил англичанин. Глаза его странно сияли, сделавшись одного цвета с воздухом на горизонте — в том месте, где небо сливалось, густея, в воронку ущелья, чтобы слиться затем с чистой синей водой. Если б то был не Дарси, можно было б сравнить его взгляд со взглядом ребенка, который, насытившись, сонно ласкает им дароносную материнскую грудь. Жаль, что преображения Оскара никто из коллег не заметил: Расьоль целиком был занят терзаньем салата, а Суворов как раз отдавал дань паштету из нежной гусиной печенки, обряжая поверху бутерброд в одеяльце повидла. Дарси тянул апельсиновый сок и негромко рассказывал дальше: — Здесь же, на Острове роз, Людвиг повстречался с Елизаветой, супругой австрийского императора Франца-Иосифа. Романтическая история вылилась в стихотворную переписку. А те сорок марок, что стоит сегодня купленный там поддельный цветок, практически платятся не за него, а за ту розу, которую вы получите в обмен на пластмассовый суррогат, когда сад возродится.

— Эмто тот Млюдвиг… мкоторого здесьм и пришили? — спросил Расьоль, энергично прожевывая ветчину.

— Никто не знает, что произошло в действительности. Отправился на прогулку вместе с личным врачом, а потом их обоих обнаружили мертвыми. По одной версии, Людвиг был утоплен в этом вот озере. По другой — мог утонуть и сам. Равно как и покончить с собой, хотя…

Он замолчал. Француз, прикинувшись несмышленышем, посыпал солью томат, будто бы невзначай уронив пару крупиц на свежую рану соседа:

— Согласитесь, в таком щекотливом вопросе добровольность всегда вызывает сомнения…

Суворов серьезно поддакнул и заерзал ножом по тарелке, разрезая в медальки лепешку вареного сердца. Дарси проигнорировал выпад и даже на миг улыбнулся. Потом как ни в чем не бывало сказал:

— Предположений множество. Доподлинно известно лишь, что ни одно из них не получит достаточного подтверждения: потомки Людвига узаконили завещанием запрет на эксгумацию, причем бессрочный. Увы, жизнь Сиси, то бишь Елизаветы, закончилась тоже трагически: годы спустя старушку зарезал в Швейцарии какой-то полубезумец. Вящим напоминанием о ее пребывании в Дафхерцинге стала гостиница «Кайзерин Элизабет». Говорят, в ее номере обстановка осталась нетронутой по сию пору. Но главное, конечно, — Остров роз. Пятачок земли ценою в память о чьей-то любви… Если вдуматься, не так уж и мало.

Он опять улыбнулся, по-прежнему глядя на горизонт — туда, где глаза его черпали свой, доселе нездешний, аквамариновый цвет.

— Возможно, коллега, возможно, — Расьоль выказывал сегодня необычную для себя покладистость. Зацепив вилкой перламутровый ломтик селедки, подхватил его ртом и зажмурился от удовольствия, внимая тому, как он тает мягкой, тугою слезой на отзывчивом к радостям нёбе. Потом крякнул, выпил залпом воды и, прицениваясь к шашечкам блюдец с икрой, рассеянно молвил: — Только… едва ли сейчас это кого-то всерьез может трогать… Разве что сентиментальных германцев. — Орудуя ножом, раскидал звездопадом по ноздреватой упругости хлеба блестящие зернышки, полюбовался просверком черных дробинок на солнце и вспомнил (икра есть икра!): — Или вот еще — русских. Что скажете, Георгий? Между вами и немцами немало ведь общего, несмотря на все войны и внешний контраст: немецкий железный порядок и неистребимую русскую безалаберность. — Тут он изрядно куснул. — Что-то вас… фль-фль… крепко роднит. Причем… фль-фль… не только история — все эти Екатерины и их чудаковатые отпрыски. Есть тут и нечто другое. Фль-фль-фль… Неотвратимая… фль… взаимная притягательность.