Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

— Нехорошо…

— Да уж догадываюсь. Вид у вас, в самом деле… Что вы там шепчете?

— Я так кричу.

— Ага, теперь вижу…

— Никому…

— И чего вам вздумалось вешаться?

— Заклинаю!

— А как объяснить истребление люстры? Творческим азартом, перешедшим в дирижерскую жестикуляцию?

— Прошу вас, Георгий.

— А разбитое окно? Слабоумных здесь нет. Расьоль из вас пугало сделает. А Гертруда… Страшно даже подумать, как поступит с вами Гертруда. Может, лучше все-таки вас придушить?

— Суворов, я умоляю …

— Хорошо. Сошлемся на то, что Расьоль подпилил крюк под люстрой, а потом расстрелял вас рогаткой.

— Заклинаю , Суворов.

Суворов вздохнул и сказал:

— Ладно, согласен. Дарси-Дарси, как же я вас не люблю!..

Француз проявил удивительную тактичность, притворившись, что безоговорочно поверил той околесице, которую несли его партнеры по заточению. Турера молчала и старалась не смотреть им в глаза. По своей давней привычке Гертруда прикидывалась глухонемой, так что в подробности происшествия вдавалась не очень.

Свою версию Суворов построил на том, что они с Дарси пытались в четыре руки прогнать из его кабинета залетевшего ворона. Кинулись было искать кухарку, но, поскольку той поблизости не было, решили справиться своими силами. Покопавшись в подвале, разжились метлой и лыжными палками (вещественные доказательства были без промедленья предъявлены). В пылу состязаний у Дарси сработал рефлекс теннисиста, и он зацепил люстру метлой. Сам Суворов предпочел не глядеть на то, как его соседа придавит хрустальная глыба, а потому поспешил отпрыгнуть в сторонку, забыв про лыжные палки в руках. Не успел он приземлиться, как они сфехтовали, продырявив стекло, куда, кстати сказать, подлая птица тут же и вылетела, словно того и дожидалась, когда расколют окно, ибо, по заверениям обоих свидетелей, ворон никак не хотел убираться восвояси тем же путем, которым из этих своясей явился: одна раскрытая створка его не устроила.

Лишь в этом месте Расьоль не сдержался и осведомился:

— Что ж вы сразу не открыли вторую?

— Да там у Дарси на подоконнике стоял горшочек с геранью. Лень было переставлять, — нашелся Суворов. Англичанин невозмутимо кивнул. — Можете вычесть сумму ущерба из гонорара Оскара. Он не возражает.

— Думаю, эти издержки мы спишем на форс-мажор, — ответила Элит и, завершая тему, предложила всем выпить за здоровье англичанина.

Пострадавший пить воздержался. Никто не настаивал.

Так прошел еще один день. Несмотря на жару, все были более-менее живы…

Как же быть с давешним нашим намерением расправиться с Дарси? Очень просто! Коли ты помнишь, мы сделали это в первой главе. А убивать кого-либо дважды — право же, изуверство. Да и не все в нашей власти. К примеру, Суворов: не запретишь же ему проявить, как герою, свой героизм! Конечно, можно было бы крюк из-под люстры сделать прочнее, но, во-первых, вилле сто лет — срок, который состарит любое железо; во-вторых, не мы ж, в самом деле, приспосабливали к потолочной балке тяжелый светильник в 1901 году… Так что мы оказались в плену обстоятельств.

Текст, когда он не врет, всегда обнаружит в себе то зерно, что в нем прорастет вопреки пожеланиям автора. Это как с отпечатками пальцев: если уж взялся за что-то, пеняй на себя. Мы взялись за ветхую ручку столетия, вот ее и заклинило в самый неподходящий момент. Придется списать промах наш на случайность…

Но уже, не дав нам еще подвести под балансом черту, ушлой тенью крадется к нам сзади забытая мысль, что случайность, по мнению многих, — это лишь форма замысловатой закономерности. Пойди тут проверь!

А еще, как любят говаривать шахматисты, угроза всегда пострашнее ее исполнения. Возможно, так же и с Дарси…

На том и закончим главу.

Утром литераторы встретились, как обычно, за завтраком. Расьоль, гладко выбритый, чуть лоснился, благоухал туалетной водой и что-то все время насвистывал. Дарси, напротив, был впервые публично небрит и перед тем, как сесть за стол, уделил немало внимания шелковому платку, повязав его безупречным узлом на шее, пострадавшей в ходе вчерашних экспериментов с электрическим проводом. Под глазами у него расплылись круги, но в целом вид был сносный: не считая багровой царапины на лбу и некой меланхоличной задумчивости, англичанин производил впечатление вполне удовлетворенного ходом вещей человека. Этакий каскадер, совладавший с рискованным трюком. Суворов чувствовал себя беззаботным счастливцем, как если бы только что выкупил в ломбарде все свои ценные вещи, и с трудом, словно кучер — узду расшалившегося коня, сдерживал торжествующую улыбку (на вкус компаньонов отдававшую, правда, немного идиотизмом). Гертруда привычно играла роль статичного задника для уютной пасторальной сцены. Элит Туреры нигде видно не было.