Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

— Георгий, я чувствую себя измятым пододеяльником. А вы?

— Аполлоном на колеснице. Неистовым Роландом. Жезлом Моисея. Только не уверен, что этого будет достаточно…

— Добрый день, господа. Ну и как вам здесь отдыхается? — девушка склонилась над ними и одарила улыбкой, расплескав вокруг какое-то вкусное вещество — то ли запаха, то ли сияния. От волнения Расьоль предсмертно заерзал и, заикаясь, промямлил:

— Мы т-тут к-ка-ак раз ожидали второго пришествия. Вы к-кто? Далай-лама? И как там у вас в поднебесье? Не ж-жмет?..

Она рассмеялась:

— Жан-Марк Расьоль. Угадала?

Француз отозвался голубиным курлыканьем. Суворов добавил:

— По кличке Мангуст. Для друзей — Рики-Тики. Как прикажете вас величать?

— Мы почти что знакомы, Георгий, — сказала она и сбросила с плеч шерстяную накидку в немыслимо крупную сеть. Накидка задела Суворову грудь, в то время как сеть мягким пленом опутала душу.

— На вилле застала лишь Дарси. — Приятели непроизвольно переглянулись. По лицу Расьоля читалось легко, как по букварю: «Опять этот хлыщ самый первый». — Сидел в одиночестве и покуривал трубку, меланхолично глядя на озеро. Вид у него был весьма поэтический. Не то что у вас… — Тут она рассмеялась опять. Суворову в нос залетела букашка. Он чихнул и прослушал конец. Посмотрел на Расьоля. Тот был мертв, но, казалось, при этом безумно желал им чего-нибудь спеть — пожалуй, что зябликом. Суворов следил с любопытством, как ладонь Жан-Марка промахивается в предложенное рукопожатие, потом, спохватившись, ловит тонкую кисть и подносит батистом к лоснящимся и плотоядным губам.

— Очень приятно. Хотя и неожиданно. Зато оч-чень приятно.

— А что неожиданного, коллега? — спросил Суворов.

Тот огрызнулся:

— Только не делайте вид, что обо всем догадались заранее… Пойдемте отсюда, Элит, а то он, похоже, хворает. То горел, как в жару, то чихнул некрасиво. Пойдемте купаться, Элит…

Суворов сел. Мир присел вместе с ним. Турера вошла Афродитой в ничтожную плоскую воду. Расьоль одноного скользил по щебенке ступней и кричал:

— Погодите! Там глубже, чем кажется… Дайте я подстрахую.

Она поплыла.

Она уплывала.

Суворов очнулся. Потом застонал. Потом жадно подумал, что плавает лучше Расьоля, возмутился, вскочил и с разгону бросился вслед… [5] По статистике, ежегодно в озере Вальдзее гибнет в летний сезон 18,3 чел. Большинство из утопленников — мужчины половозрелого возраста от 17-ти до 56-ти лет. Причиной фатального исхода у 15 % пострадавших являются сердечные перегрузки, вызванные избыточными солнечными ваннами и интенсивным физическим напряжением во время купания, усугубленные контрастом температур, а также резким переходом из состояния полного покоя в состояние повышенной экзальтации.

— Вы совершили оплошность. Нет, я не хочу сказать, что ваша тяга к рекорду мне так уж совсем непонятна. Но проплыть почти три километра и ни разу не вспомнить о друге — это, знаете ли, нехорошо. — С виду Дарси был очень серьезен. Так серьезен бывает лишь тот, кто хохочет навзрыд в глубине организма.

— Да он бы и через пять километров не вспомнил, если бы не струхнул. Плыл себе, плыл с этой прелестницей, развлекался беседой, а потом вдруг увидел, что берег из дальнего сделался ближним. Не поверил глазам, оглянулся, а там я бултыхаюсь и посильно кричу. Только я уж охрип к той минуте. Стыдитесь же, Суворов! Вы стыдитесь?

— Каюсь. Стыжусь.

Пара незадачливых пловцов сидела, укутавшись с головой в принесенные Гертрудой байковые одеяла (судя по исходившему от них духу археологических раскопок, одеяла были доставлены из древнего комода, стерегущего кривоногим бульдогом под лестницей выход на башню), и попивала грог, великодушно приготовленный англичанином. Расьоль был похож на щенка, выловленного из воды в минуту шторма, который все еще бил волной в его блестящих глазах. У Суворова вид был не лучше: монах-францисканец, сбежавший от инквизиторов, чтобы предаться греху возлияния в обществе чернокнижника и щенка. Держа обеими руками горячую чашу, он дивился тому, что сотворило с его пальцами озеро: под ногтями разлилась плотная синь, а кожа приняла цвет и фактуру окончательной бестелесности. Глядя на портрет алхимика Дарси, склонившегося над кухонным справочником и дорисованного в профиль рембрандтовской тенью от свечи на столе, Суворов, памятуя об уроках Лиры, размышлял о том, что руки Оскара тоже живут своей отдельной от хозяина жизнью: неподвижность лица контрастировала с пейзажной ловкостью их быстрых перемещений, благодаря которым три высоких стакана заискрились вдруг золотистым победным огнем.