Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

Суворов щелкнул огнем, закурил.

— Ни одного, — подхватил пас, ударив в ладошки, Расьоль и принялся раскладывать дугой вокруг себя тарелки. — Я и сам хотел предложить посудачить про эту особу, но постеснялся: как-то неловко затевать разговор о похождениях аферистки, чья склонность к разврату даже мою порочную душу повергает в благоговейную оторопь.

— А что вам конкретно известно о ее похождениях? — Взгляд англичанина вдруг сделался мутен, тосклив. Отложив погасшую трубку, он придвинулся к центру стола, сцепил пальцы в замок и, отвердевши лицом, осторожно, как стеклодув за работой, вдохнул раскалявшийся воздух. Собеседникам как-то сразу стало заметно, что шитый на заказ пиджак застегнут на все пуговицы, а бледные щеки свинцово блестят, будто выбриты в мрамор. Одно слово: бюст. Бюст сморгнул какую-то мысль и продолжил: — Реального подтверждения любовным приключениям Лиры я, например, не нашел. Может, вас посетила удача?

Закрутив в колечко салфетку, Расьоль уложил ее посреди фарфоровых укреплений, заткнул бокалом с вином и умело обживал возведенный редут:

— Мне хватило воображения. Правда, его недостало на то, чтобы, подобно вам, вообразить себе столь беззаветно-похабную девственницу. Полно, Оскар, расслабьтесь! А то еще немного, и ваша серьезность заговорит с нами эхом. Не хочу, чтобы у меня за обедом ухало медью в ушах, сбивая в иней пенку на кофе. Неужто вы и впрямь решили, что этот дым без огня?

— Я просто не знаю, кто действительно грелся у этого пламени. Фон Реттау всегда уклонялась от встреч со своими корреспондентами. Только письма.

— Зато какие! — вскричал Расьоль и завихлял зачем-то бокалом. — По ним можно, на выбор, составить эротический справочник, написать пособие по физиологии или защитить диплом по шизофрении на почве сексуальной распущенности.

— Это ничего не меняет.

— Вот как? А неотступные фантазии о том, чтобы совокупиться с силуэтом душегуба из навязчивых сновидений, кромсающего ключом от сейфа тело ее ненавистного дядюшки? Помните, где она признается, что мечтала б укрыться за пологом, на белом экране которого, пойманные ночником, орудуют тени сражающихся фигур, — укрыться и предаваться блуду с призраком убийцы-освободителя? Или описания истекающей соками девственности с перечислением дюжины способов того, как в одиночку достигнуть оргазма, не утратив в пути целомудрия? А дневниковый трактат с красноречивым заглавием «Оправдание зоофилии», где в блажи «приять в лоно все формы жизни» она не прошлась, кажется, лишь по тушканчикам да индюкам? Куда ж еще более, Дарси! Попади вы к ней в руки, от вас бы носка не осталось — проглотила бы целиком, вместе с трубкой…

Тут он вылил вино себе в рот, издав горлом курлыканье. Англичанин только поморщился и повторил:

— Это ничего не меняет. Если бы человека судили по его фантазиям, нас бы с вами, Жан-Марк, сослали на каторгу. Дневники и письма — не факт. Давайте не отступать от презумпции невиновности. Тем более в отношении той, кого нам не довелось даже лицезреть.

— Вы что, не видели ее фотографий? Достаточно мельком взглянуть на них, чтобы понять: у этой девицы и вместо подмышек — мохнатка!

Почему-то в эту минуту Суворов, пролетая взглядом от горящего кончика сигареты — мимо зеленевшего в патину Дарси — к блеснувшим искрой очкам, вспомнил об Адриане и, пока не успел покраснеть, возразил:

— Во-первых, снимки как снимки. Во-вторых, я бы не стал так уж им доверять. Потому что, во-первых, их только два, причем оба сделаны в один и тот же день на одном и том же месте, так что, можно сказать, фотографий не две, а одна. Во-вторых, нельзя судить о субъекте лишь по единственной фотографии. Представьте, если б после вас, Жан-Марк, сохранился только сегодняшний снимок. Лет через сто кто-нибудь бы решил, что вы трудились корсаром на озере Вальдзее. Пошла бы гулять по свету легенда про кривого пирата Расьоля…

— Во-первых, представил. Во-вторых, не смешно. Что здесь меня интригует, так это отчего в одну минуту и на одном и том же месте было дважды «во-первых» и не меньше двух раз — «во-вторых»? Учитесь считать, или у вас лишь два пальца гнутся?

— Есть еще в-третьих, — вступился за Суворова Дарси и растопырил три пальца (в отличие от коллег англичанин считал не на сгиб, а на выгиб, как человек, кому в нормальном состоянии привычнее сжимать кулак, а не раскатывать пятерню. Ничего удивительного, если учесть, что замкнутость — это скромное обаяние скульптур). — Специфика фотографии, которую неспроста любят сравнивать с посмертной маской мгновения. Уточним, что умирает в этом мгновении и для кого?