Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

Наконец, шуршание в трубке сменилось дыханием. Помолчав, портье произносит:

— Хм… Здесь пара строк: «Милый Оскар! Потерпите немного еще. Когда все завершится, вы скажете Лире спасибо. И, возможно, простите бедняжку Элит». Последнее слово — это, собственно, подпись. Письмо сохранить?

— Порвите на части.

— Сожалею, сэр.

— Все в порядке. Это шутка. Сам я тоже люблю пошутить.

— Не сомневаюсь. Желаю удачи.

Распахнув окно, Дарси высовывается наружу. Дышит долгожданной вечерней прохладой, наблюдая за тем, как башня собора святого Штефана бороздит потемневшие облака, вытягивая за собой по кильватеру отель, площадь, улицы, Вену. Если поддаться соблазну, можно представить себе вслед за ними Европу и прицепленный к ней поплавком буек пятнистого глобуса. Дарси думает: а вдруг мы и вправду созрели поплыть из обрыднувшей гавани?

Он стережет в себе эту мысль, долго держит ее на весу, будто ценный, последний залог, лишиться которого значит банкротство. Иногда, думает он, так не хочется капитулировать — даже перед непоправимостью.

Поздно вечером, перед сном, он берет рассеянно с тумбочки томик, открывает его наугад и — почти попадает: «Художник говорит, что это все так непонятно, потому что человечно, а мир бесчеловечен, значит, понятен и глубоко печален». Как всегда у Бернхардта, точно и правильно. Но если дать себе роскошь поверить, что шпиль за окном — это мачта, можно предположить, что ключевое слово здесь — глубоко…

Детектив, как известно, всегда и везде начинается с трупа. Отсутствие трупа в нем — своего рода трюк: детектив в детективе. Двойное отсутствие трупа — по жанру скорее уже детектив-суицид. Ибо труп в нем все-таки есть — детектив.

Полицай-президент баварского града Дафхерцинг баронет Г. фон Трауберг потратил несколько лет на то, чтобы отыскать в завалах обрушившейся на него снежным комом лжи тело хозяйки Бель-Летры. Не имея возможности выдавить что-либо из немой и сердитой кухарки, он опросил по горячим следам смущенных жильцов, возвращаясь к беседе с ними в первый же день по меньшей мере четырежды. Все без толку. Лишь наутро 18-го июня ему удалось добиться от них любопытнейших показаний, чей изъян состоял, увы, в том, что они очевидно противоречили всякому здравому смыслу. Не выдержав пытки бессонницей (шли уже третьи сутки их бдений), литераторы, один за другим, стали сперва намекать на какую-то тайну, защищаемую от непосвященных джентльменским понятием чести, но, чуть только эта защита дала слабину, принялись взапуски срывать с незадачливой тайны покровы.

Сначала признался Фабьен. Полицейский, однако, счел слова его лишь нервическим вымыслом, чья задача — себя обелить. Хорошо знакомый синдром «обнимания жертвы», которым преступник тщится внушить своему подсознанию непричастность к свершенному им злодеянию. Каково же было удивление Трауберга, когда, стоило ему кинуть наживку и упомянуть об этом свидетельстве в разговоре с Пенроузом, как тот вспылил и стал «в грубой форме браниться» , а потом потребовал внести в протокол, что это «он сам провел с хозяйкой имения все часы того злополучного дня с двух пополуночи и до зари» . В подтверждение своей правоты англичанин сослался на преподнесенный графине перед ее уходом подарок: рубиновый бокал с инкрустацией золотом, изображающей католический крест.

Горчаков вел себя очень похоже: сперва он кричал слово «ложь!», потом рассмеялся, затем приуныл и даже немного поплакал. Выпив брому, он, правда, заметно остыл, но тем более странным показалось его нежелание отправиться тут же к себе, воспользовавшись разрешением передохнуть, чтобы собраться с духом и мыслями. Несмотря на подавленность чувств, писатель настаивал на продолжении допроса, ссылаясь на намерение «внести полную ясность сей же час в те часы, которые так бесстыдно и подло оболгали другие» . Фон Трауберг сделал знак писарю и приготовился слушать, надеясь, что до развязки осталось всего ничего. Однако то, что поведал ему Горчаков ( «говорил медленно, ровным тоном, следя за тем, чтобы его показания фиксировались без сокращений» ), едва не вывело шефа полиции из равновесия. Еле дождавшись конца излияний, он отправился домой, где, отказавшись от пищи, принял снотворное и проспал пять часов кряду, чтобы вечером, нахлебавшись крепкого кофею, перечитать на холодную голову предусмотрительно прихваченную папку. Но и теперь ему пришлось констатировать, что все отличие между показаниями свидетелей сводилось разве что к характеру стилистических оборотов и предпочтению различных синонимов ( «постель» — «спальня» — «альков»; «предавались любовным утехам» — «отдали дань зову страсти» — «покорились слепому влечению» ), да еще к тому, что каждый раз фигурировал новый презент: Горчаков подарил Лире серебряный нож для разрезания бумаги с гравировкой плывущей русалки по лезвию, а Гектор Фабьен — китайскую вазу с ползущим по ней по спирали драконом. Поверить в это было непросто: с какой бы скрупулезностью и рвением ни искали стражи порядка в особняке, а даров от волхвов пера среди вещей Лиры фон Реттау не находили. Трауберг все больше мрачнел. Водолазы шарили по широкому днищу Вальдзее, но выуживали оттуда лишь подгнившие уды, тряпье да рыбачьи крючки. Присланный из Мюнхена дознаватель вместо помощи только мешал, рыскал в поисках допущенных провинциальным коллегой ошибок и досаждал откровенной предвзятостью.