Александр Матюхин - Целующие солнце

— Я рада, что вы живы, — сказала она и положила розы на тумбочку у изголовья.

— А уж я-то как рад.

— Честно сказать, не верила.

— А вот как вышло…

— Сначала мне позвонил Святослав. Он не дождался вас на премьере, а ваши телефоны были выключены. Он первый забеспокоился. Разбудил меня в три часа ночи. А потом я начала звонить вам, Алене, а потом увидела в новостях репортаж об аварии. И как-то сразу подумала, что вы мертвы.

— У меня вот другой вопрос, — мягко вмешался психиатр, отгораживая Анну Николаевну, — Филипп, скажите, вы можете вспомнить тот момент, когда видели Анну в последний раз перед аварией?

Я неуверенно покосился на Анну Николаевну.

Ложные воспоминания.

Когда психиатр просил «потеститься», он в первую очередь пытался отделить мои ложные воспоминания от воспоминаний настоящих. Они цеплялись за реальность, словно пиявки. А психиатр, как мясник, небрежно обрубал ненужные концы и вышвыривал их в неизвестность. Делал он это не всегда аккуратно, порой откровенно вмешиваясь в мою личную жизнь, рвал чувства, безжалостно втаптывал в грязь эмоции. Лену он называл воплощением больных фантазий. Брезентового — образом излишней болтливости, который возник из скрытого желания всегда находиться в центре внимания любой компании. Он говорил, что нужно избавляться от ложных воспоминаний как можно быстрее, иначе они прорастут в голове, как сорняки, забьют реальность — и тогда будет уже совсем плохо.

Мне казалось, что я почти справился с ложными воспоминаниями.

Может быть.

Когда я видел Анну Николаевну в последний раз? Психиатр выжидающе улыбался. Терпкий аромат роз смешивался с легким запахом туалетной воды и щекотал ноздри. Чувствовался какой-то подвох. Выворачивание наизнанку моих воспоминаний.

— Мы поругались, — пробормотал я, — Анна звонила мне по телефону и спрашивала, куда я пропал, а я ей нагрубил…

Ох, как легко запутаться.

— Нет, это ложное, — быстро поправился я, — она не могла звонить, ведь я никуда не терялся, я не летал на север, ха-ха. — Как глупо прозвучал этот тихий смешок, подобный выдоху, — наверное, дайте-ка вспомнить, мы общались по поводу выступления на передаче у Соловьева… Анна оставляла мне номер телефона… ну, это, кажется, реально…

Психиатр согласно кивал, но улыбка не покидала его лица. Анна Николаевна оставалась, как обычно, эмоционально непробиваемой. Когда я замолчал, она сказала:

— Вообще-то, Филипп, последний раз мы виделись во вторник, когда вы просили уточнить про билеты на КВН. А про Соловьева мы общались три недели назад. Съемки уже прошли.

— Верно, — пробормотал я. — В голове такая каша, не обижайтесь. Как в фильме — тут помню, а тут не помню. Главное, что мы не ссорились, и я вам не грубил.

— Главное, что вы сами определили, где реальность, а где нет, — вставил психиатр. Он улыбался еще шире, как будто тесты доставляли ему физическое удовольствие.

Между тем, психиатр звонко хлопнул в ладоши и сказал:

— Ну, что же, над вашими воспоминаниями еще работать и работать. Проблем вагон, как говорится, и маленькая тележка. Но вы не отчаивайтесь. Совсем скоро будете у меня как огурчик, — он шутливо показал какой именно огурчик из меня выйдет и первым же засмеялся, призывая, видимо, засмеяться остальных. Но его никто не поддержал.

За спинами громко хмыкнул старик Игнат, который сидел на кровати, укрывшись одеялом, будто в халат, и что-то писал в большой тетради с твердым переплетом. Прошедшие дни он вел себя незаметно, словно мышь, говорил мало и все больше сидел на кровати с тетрадью. В тумбочке у него лежал ноутбук, который Игнат включал вечерами и тоже что-то писал, медленно, с усердием стукая по клавишам. Игнат мне был интересен, прежде всего, из-за того, что он каким-то образом угодил в мои ложные воспоминания. Хотелось пообщаться с ним, но Игнат вечно был занят. Если он не писал, то уходил из палаты и возвращался, когда я уже спал. По ночам Игнат беспокойно ворочался, курил у открытой форточки или же работал на ноутбуке. Сквозь сон я иногда видел его озаренное матовым светом, сосредоточенное лицо с густой бородой, темными впадинами-глазами и большим покатым лбом великого мыслителя. Игнат интересовал меня намного больше и психиатра, и Анны Николаевны.

У психиатра зазвонил телефон, и он, извинившись, вышел в коридор. Анна Николаевна присела на табуретку и задала еще несколько шаблонных вопросов о моем здоровье, лишь один раз позволил себе шпильку в адрес психиатра, который не дает нормально пообщаться.