Александр Матюхин - Целующие солнце

Она улыбнулась. Зубы у нее были белые и ровные.

— Я тоже очень рад, — искренне ответил я. — Только здесь вроде нельзя курить.

— Это не проблема. Все заняты спасением больницы от потопа. Нас же здесь не каждой твари по паре, поэтому мы не переживем, если не справимся с ним самостоятельно. Открой форточку и все выветрится.

— Мне нельзя вставать.

— Брось. Ни за что не поверю, что тебе досталось больше чем мне. А я вон, видишь, хожу. С трудом, конечно, но хожу. Сигареты меня спасли. Не было бы сигарет, я бы давно умерла. Открой форточку, Фил, я в тебя верю.

Я с сомнением посмотрел на окно. Поясница, словно предостерегая, отозвалась глухой болью.

— Если ты не встанешь, мы не сможем прогуляться, — сказала Лена твердо, — а лежать в пустой палате и тебе и мне невероятно скучно. Ты единственный, кого я здесь знаю. Не могу же я гулять с незнакомцами.

Что-то подтолкнуло меня, может, та часть души, которой надоело одиночество. Я оперся о холодный металлический остов кровати и сел. К горлу подкатил горький комок, а мышцы налились свинцовой тяжестью. Боль в пояснице заплясала, подобно бесноватому шаману, запрыгала по косточкам и позвонкам.

Пальцами ног я провел по ледяному кафельному полу, нащупал тапочки и нырнул в них, как в спасительную шлюпку. Затылок покрылся мурашками. Лена невозмутимо курила тонкую дамскую сигарету и пускала дым кольцами. Я оттолкнулся от кровати, дотянулся до форточки и распахнул ее. Свежий вечерний ветер проник в палату, наполнив воздух запахом осени. Дрожащие колечки от дыма закружились по комнате.

— Вот видишь, не зря я в тебя верила! — улыбнулась Лена. — Ты молодец! А теперь, будь добр, включи верхний свет, а то полумрак плохо влияет на мою психику.

Я прошел мимо пустых кроватей, чувствуя себя с каждым шагом все более уверенно, и щелкнул выключателем. Лена зажмурилась на мгновение, а я смог разглядеть ее лучше. Нижняя губа ее была рассечена надвое, отчего вспухла и казалась больше верхней почти вдвое. Из-под больничного халата были видны бинты, которые ползли на шею и плечи. Левая нога тоже была перемотана.

— И как ты еще ходишь? — удивился я, возвращаясь обратно. Боль в пояснице сделалась глуше. Голова немного кружилась, вызывая странное ощущение нереальности. Тени от дыма, гуляющие по стенам, казались сказочными существами, проникшими в палату следом за Леной.

— С трудом перебираю ноги, — отозвалась Лена, — сижу на антибиотиках под завязку. В меня столько вкололи, что, кажется, вместо крови по венам и артериям течет лекарство. Такая легкость в теле, не передать. Как будто сейчас взлечу.

Она замолчала и выпустила резкую струю дыма сквозь сжатые губы. Стряхнула пепел дрожащей рукой мимо пакета на полы своего халата.

— Ты с кем-то летела в самолете? — спросил я.

— Слава богу, нет. Переживать не за кого. Сама жива и ладно… Пойдем, погуляем по больнице. Вечерние прогулки хорошо способствуют здоровому сну. А я спать пока не хочу. Мне кажется, что я за два дня выспалась на жизнь вперед. Давай руку, пойдем, может, сон нагуляю.

Рука у нее была ледяная, как кафельный пол палаты. Лена метко стрельнула сигаретой в форточку и поднялась, потянув меня за собой. Странная девушка. Мы вышли в коридор, освещаемый резким светом дневных ламп, отражающимся от белого кафеля на полу и превращая окна в зеркала. По обе стороны узкого коридора тянулись двери палат, были они бледного голубоватого цвета. Некоторые двери были открыты. Когда мы проходили мимо, оттуда потянулся легкий шепот вечных больничных диалогов. Разговаривали о стране, о ценах на транспорт, о рыбной ловле и о грибах, о всевозможных болячках, о глупых телевизионных передачах и об умных телевизионных передачах, о фильмах, о том, что раньше было лучше, а сейчас как-то не очень, о китайцах с их коммунизмом, об Олимпиаде и о стихотворении Есенина — шесть букв по горизонтали.

Лена тянула меня за руку. Шла она быстро, хоть и хромала, двигалась практически бесшумно, а я безбожно громко шаркал тапочками по кафелю, ощущая себя чрезвычайно больным, почти при смерти.

Мы свернули за дверь к лестнице и стали подниматься по широким ступенькам на верхний этаж. Я представления не имел, сколько здесь этажей и куда мы направляемся, о чем не замедлил спросить Лену. Лена даже не обернулась.

— Мы идем на крышу, — сказала она, и голос ее заметался по узкому лестничному пролету, как стая воробьев над оврагом, — я заглянула наверх, пока тебя искала. Чердак у них не запирается совсем! И воздух чистый! Знали, куда падать!