Александр Матюхин - Целующие солнце

Артем тоже собирался поехать, но предательски подхватил вчера простуду. У него заложило нос и горло, глаза покраснели, и в каждом движении ощущалась болезненная вялость. Решено было его не брать, а заставить отлежаться и пить лекарства. Бремя ехать на рыбалку с Брезентовым я полностью переложил на свои плечи.

На улице было сыро, мутно и безлюдно. Где-то на горизонте, над крышами домов светлело. Пока же в промозглой серости единственным источником света оставался маленький круглосуточный киоск. Дверца сбоку была распахнута, к косяку прислонился явно нетрезвый Ильич. Ильич пил всегда, но ему прощали — ввиду солидного возраста (говорят, недавно он отпраздновал восьмидесятилетие) и ответственности в работе. Ильич категорически противился наступлению пенсионного возраста и считал, что зажил нормальной человеческой жизнью совсем недавно, после смерти сталинистки-жены, устроившей в квартире настоящий военный тоталитаризм. Погоревав немного, он обошел все круглосуточные киоски и предложил свои услуги в качестве ночного сторожа и продавца. За умеренную плату. Сначала над Ильичом дружно посмеялись, потом в двух киосках решили сэкономить и рискнули. А потом Ильич собственноручно задержал двух воров, которые промышляли в районе уже несколько месяца, и проснулся, что называется, знаменитым. Теперь он работал без выходных, каждую ночь проводя то в одном, то в другом киоске, за что получал неплохую надбавку к пенсии и бесплатную выпивку. Несмотря на застарелый и, видимо, уже совершенно неизлечимый алкоголизм, Ильич с работой справлялся на отлично, никогда у него ничего не пропадало, с деньгами тоже дружил, поддерживал в киосках соответствующий порядок. Опять же, поговаривали, что все это результат воспитания жены, которая тридцать с хвостиком лет выковывала из Ильича настоящего мужика.

Завидев нас, Ильич поприветствовал и осведомился, не желаем ли чего купить на рыбалку. Брезентовый весело отозвался, что все уже куплено, а если что и забыли, то потом вспомним. Их голоса гулко летали в рассветной тишине по пустым улицам.

Потом Ильич прикрыл дверцу киоска и увязался за нами к автомобилю. Людей в такую рань днем с огнем не сыщешь, говорил он, а досиживать в киоске еще два часа было нестерпимо скучно. Вот и разбавлял время удачно впавшими минутами.

— Сегодня клев хороший будет, — говорил он с мечтательным привкусом, словно сам собирался взять удочки и поехать на озеро, — погода какая, а? Рыба, она любит безветрие и тишину. Тогда рыба становится не пугливая, спокойная. Тогда она по поверхности плавает, и поймать ее можно хоть голыми руками.

Он часто так болтал с прохожими. Каждому рассказывал свою историю жизни, свои душевные переживания и какие-то возникшие идеи. Голос у него был знакомый, будто я уже слышал Ильича где-нибудь в Москве. Может, встречал около случайного киоска?

Ильич проводил нас до «Форда», встал чуть поодаль, развлекая воспоминаниями о своих многочисленных рыбалках, косясь одним глазом на оставленный без присмотра киоск. На прощанье он помахал нам рукой и еще раз пожелал хорошего клева.

Ехали молча, оба погруженные в утреннюю дрему. Мои мысли все еще путались. Иногда казалось, что я сплю в квартире в Москве. Когда за окном слепили фонари, мне вдруг представлялось, что я в поезде, мчусь в одну из командировок. Потом Брезентовый включил радио, заиграло что-то из русского рока — и тут я очутился в больнице, возле койки, где умирала Алёна. Мне показалось, будто музыка играет из динамиков старого радио, что стояло на подоконнике в палате. И серый полумрак вокруг — это не рассвет, а специально задвинули жалюзи.

И снова в машине — заморгал сонно. Показалось, снова показалось…

Не от этих ли воспоминаний я бежал? Не их ли боялся? Запахи лекарств, которые, казалось, впитались в мою кожу до самой смерти — кто говорил, что у воспоминаний нет запаха? Ложь, ложь! Чувство растерянности, душевный упадок, ощущение, будто я предал Аленку, будто наговорил ей в жизни много ненужного, невесомого, совершенно непонятного… А еще столько всего не успел сказать. И не успел сделать.

Иногда так хочется взять лоскутки воспоминаний и мыслей, добавить образов, добавить недосказанное, мечты какие-нибудь — и сшить из всего этого свой, параллельный мир. Такой, который я хочу. Чтобы без нелепых смертей и ненужного бегства. Чтобы без небоскребов и страхов. Без юристов и кока-колы. Без глянцевых журналов и никому не нужных фотографий. Мир — утопия. Мир — фантазия. Он и существовать-то может только в мыслях.