Мария Кондратова - Сигнальные пути

Там, на Урале, двоюродные племянники (или кем там приходились мне все эти рыжие и лохматые дети) жгли во дворе фейерверки и играли в снежки, а тетя Нина метала на стол под елкой бесконечные салаты и холодцы и отгоняла маму от плиты: «Доча приехала, иди с дочей поговори!»

Мы садились на диван, мама брала вязанье, «чтобы руки занять», и подробно пересказывала все маленькие происшествия, приключившиеся за эти месяцы в нашем обширном, как оказалось, уральском клане. Я даже не пыталась уследить за потоком имен, зная, что все равно не запомню всех этих дядей Виталиков, дедушек Николаев, троюродных, четвероюродных братьев и сестер, как ни странно, все еще помнивших о своем родстве, а только улыбалась, кивала да вставляла время от времени ободряющие междометия – «ну и ну…», «да что ты говоришь…»

Семью моего прадеда в тридцатые годы «раскулачили» на Урал из Украины, но два поколения спустя никто здесь уже не воспринимал то давнишнее принудительное переселение как трагедию. Упоминали о нем довольно равнодушно: «Такое уж время было». Жили сегодняшним днем. И эта беззлобная и «короткая» память была мне милее бесконечного перемывания костей в нынешней Украине, где возобладала тенденция представлять советский период истории как один бесконечный Голодомор. Как будто больше не было ничего: ни фильмов Довженко, ни гениальных киевских мультиков, ни Харьковского физтеха, в котором работал бакинский еврей Ландау, ни Днепрогэса, ни нашего Комбината в конце концов, который строили после войны силами всего Союза и от которого нынче осталось лишь несколько работающих цехов по производству взрывчатки, а остальное было распилено, распродано, разорено.

Прадед мой был раскулаченным крестьянином, дед дослужился до главного инженера большого уральского завода, вступил в партию. Если они не судили время, которое им досталось, мне ли было судить?..

– У дяди Никиты однокурсник в Киеве отыскался, так они теперь каждую ночь ругаются о Майдане.

– Да что ты говоришь…

– Собачатся по скайпу на весь дом, – подтвердила тетя Нина, – отобрал у малого планшет под это дело… Я ему говорю – уймись, Никита, где ты, где он, где Майдан, двадцать лет не виделись, что вам, старым хрычам, больше поговорить не о чем? Не слушает…

– А что ты сама думаешь о том, что в Киеве? – спросила я.

Мама удивилась:

– Я и раньше-то о нем не думала, чего теперь начинать?

У мамы все было просто теперь, тоскуешь о деревне – езжай в деревню, мечтаешь о Париже – поезжай в Париж, сидишь на месте – сиди и не ной. Я бы могла напомнить ей о ее собственной недавней болезни, о том состоянии мучительной нерешительности и тоски, в котором она когда-то проводила целые дни. Но зачем? Меня саму не слишком интересовали киевские события. Я считала дни до отъезда. Слишком долго мы отдыхали этой зимой, я устала, мне столько было не съесть, не выслушать, не переварить.

Похожее чувство – избыточности и недопереваренности – оставил у меня в конце концов и этот литературный вечер. Большинство гостей, к сожалению, полагали себя людьми творческими и, поднимаясь на сцену, чтобы воздать должное покойному, никак не могли удержаться от того, чтобы не спеть или не прочитать «в нагрузку» что-нибудь свое. Полтора часа спустя в голове у меня колосились и качались уже целые рощи белых березок, церковных колоколен и деревенских кладбищенских крестов. Стало скучно. Искреннее графоманство оказалось немногим слаще официоза. Поэтическое токовище завершилось только к девяти. Брат поэта отдал деньги за съемку, забрал плакаты и уехал на своем джипе. Румяные и ожившие гости расходились небольшими группами «по интересам». Оператор паковал камеру и объективы под бдительным взглядом суровой старухи-гардеробщицы, помнившей, вероятно, еще Трифонова, а может быть, даже и Шолохова. Его модная хулиганская маечка смотрелась настолько чужеродно в мрачноватом старомодном интерьере, что я испытывала желание извиниться перед ним за все это безобразие, несмотря на уплаченный гонорар. Но он первый обратился ко мне поверх видоискателя:

– Спасибо! Это было здорово!

– Э… – проглотила я вопрос вместе с предполагавшимися словами извинения.

– Такая… – он долго подбирал слово, но наконец выдохнул: – духовная… эта встреча. Люди такие искренние! Ты меня еще зови, если что, мне понравилось!

Я сумела удержаться от саркастичного комментария. В главном мальчик был прав – эти люди действительно были искренни, особенно те, кто нес околесицу и читал плохие стихи. Мне было даже приятно, что этот бойкий и молодой человек оказался так неожиданно чувствителен к дремучей отечественной духовности, которая для меня местами выглядела слишком белоберезо и замшело.