Вадим Месяц - Лечение электричеством

— Што ты, ну што ты, — процедил он в тот момент, когда она плашмя рухнула наземь. Своей беленькой шубкой, еще более светлой прической каре, хрустнув, как казалась, не только костьми, но и засохшим скальпом лакированных прядей.

Он тут же бросился к ней, чтобы помочь подняться, но она сама вскочила на ноги, стараясь ударить его по лицу, отодрала от себя его руки и пробежала в дом, отбрыкиваясь от попыток, не слушая извинений.

— Это случайность, — голос Оласкорунского дрожал, несмотря на его внешнюю уверенность. Грабор ринулся за ними следом, Толстая обняла мальчика, но он вырвался и тоже вбежал в дом.

— Случайность, — хрипела Эва, бесстрашно набрасываясь на Оласкорунского и, хотя он был выше ее на голову, уже поцарапала ему лицо. — Ты бросил меня в грязь. Перед людьми, — повторяла она, до сих пор не привыкнув к этому новому для нее унижению.

Она хаотически двигалась по комнате, увлекая за собой Адама, уронила настольную лампу. Лампа, упав на ковер, продолжала светиться. Желание вырваться на свободу и продолжать борьбу менялись в ней через каждое мгновенье. Отомстить хотелось больше. Она оторвала воротник на его рубахе наполовину, достала несколько раз кулаками до его рта. Адам вспыхнул, повалил ее на пол и прижал к ковру ее механические руки. Женщина извивалась, сучила ногами, стараясь попасть коленом ему в пах.

— Приживал, сука, — ей удалось высвободить одну из рук, и она мокро хлестанула Оласкорунского по щеке ладонью. — Дай мне ключи, — вдруг сказала она и, обессилев, раскинулась на полу.

Молдаван в доме не было, и Грабор вышел на улицу.

— Убери ребенка, — рявкнул он на Лизу.

Она стояла посередине комнаты с насмешливым видом. Грабор тоже не особенно волновался.

Молдаване уже завели автомобиль и о чем-то перешептывались за закрытыми стеклами. Грабор открыл дверь Фимы и сказал:

— Пойдем, — он не знал, что может сказать еще. — Я люблю «Битлз».

Те нерешительно повиновались.

Когда они вошли в дом, то застали всех в прежних позах. Эва лежала под Оласкорунским, иногда предпринимая попытки к действию. Тот успокаивал ее словами:

— Новый год. Миллениум. Гости пришли.

На какую-то долю секунды он расслабился, и Эва вырвалась из-под его твердого тела.

— В грязь. Сволочи, — она схватила сковородку, полную холодных жареных баклажанов, он успел увернуться, и она ударила его ею плашмя по уху. Коричневая маслянистая масса потекла по волосам и бороде Адама.

— В грязь, — выговаривала она, и в ее глазах стоял бесстрашный блеск.

Она швырнула сковородку в многопредметность залы, отошла обратно на кухню и бросила в Оласкорунского фотоаппарат Лизы. Адам умело отклонился и, отряхивая баклажаны со своих локонов, холодно спросил:

— Ты понимаешь, што ты делаешь?

— Вон из моего дома. Вот что я делаю. Дай мне ключи от машины.

Толстяк неожиданно пробудилась от своего насмешливого одиночества и, увидав молдаван в комнате, двинулась на них и сказала:

— Валите отсюда. Хором. Это не ваш праздник. Наш праздник.

Грабор помахал им рукой на прощание. Ребенок молчал и лишь иногда обращался к матери вскриками. Грабор попытался объяснить ему, что происходит.

— Мама волновалась за твою безопасность, — сказал он.

В этот миг Эвка двинулась в сторону террасы, Адам уже не препятствовал ей. Она подошла к вазе с цветами, дотянулась до нее и швырнула в стену со всем содержимым. Грабор взял мальчика за руку, и они пошли с ним наверх.

— У нас на сегодня много планов, — напомнил он Стасику. — Мне нравится, что твоя мама такая храбрая. Совсем не боится Адама.

— Мне тоже нравится, — согласился мальчик.

— Будем смотреть «Синдбада»?

— А они?

— Скоро придут. Подожди меня здесь.

Он спустился вниз и увидел папочку, стоящего в углу комнаты. Тот заложил руку за руку и влюбленно смотрел на сожительницу. Лизонька откупоривала коньяк. Эва оставалась босиком и топтала ногами битый хрусталь. У нее потекла тушь, но Грабор не решился сказать ей об этом. Вскоре она закончила свой танец и сказала, обращаясь к Лизоньке с Грабором:

— Пойду покатаюсь.

— Я разогрею ужин, — сказала Лизонька. — Забинтовать?

Эва вымыла ноги под кухонным краном, при ее росте это было трудно. Потом залепила раны пластырем, надела черные хлопчатобумажные носки. Лиза разлила коньяк по четырем рюмкам. Эва подошла и выпила одну из них залпом. Грабор сделал то же самое.

— Мог бы, — Лиза провела указательным пальцем от себя до Адама.