Вадим Месяц - Лечение электричеством

Лизонька тут же стала хвастаться орхидеей, которую ей подарил Грабор. Нечто взлохмаченное, красно-зеленое, похожее скорее на фрукт, чем на цветок.

— Она похожа на меня. Посмотри-и-и-те, — Толстая прикладывала растение к своей щеке, трогала его лепестки кончиками ресниц.

Сходство было: и в Лизоньке, и в цветке просматривалось что-то от лахудры и араукарии. Лиза тоже была в черном, обтягивающем, подчеркивающем отсутствие трусов. Эва несколько раз переодевалась, окончательного результата никто не заметил. Мальчика причесали, собаке подарили новую пластмассовую кость.

Поросенка выставили гостям навстречу: мужики сами приготовили его по кавказским рецептам, намазали аджикой и положили в духовку до скончания века. Женщинам его морда опять не нравилась, прикрыли салфеткой. Подарки разворачивали торжественно, толпясь и повизгивая. Положения взглядов, недомолвок, полунамеков, разыгранные за эти несколько предпраздничных дней, привели к тому, что каждый получил то, что хоть немного хотел: все были в миллиметре от психологического совершенства. Новогодняя елка стыдливо соперничала с «селедкой под шубой».

Стол девочки сделали пышный, молдаване принесли квашеной капусты и большую банку маринованных шампиньонов. Хозяевам подарили тяжелую коробку шахмат.

— Мы, конечно, небогато живем, — сказал Сергей. — Тем не менее.

После первого бокала гости оживились, в Серафиме всплыла обида, она спросила у Лизоньки:

— Вы когда начали собирать валюту?

Толстая пожала плечами и сказала, что работала валютной проституткой.

— Ничего не было, — успокоила она молдавскую девочку. — Я им пела «Подмосковные вечера». Этого хватает. У меня такой характер.

Женщина участливо вздохнула и добавила:

— Подумайте только, легко ли с дебилою жить?

— ???

— У меня у первого мужа фамилия была Мозолкин. — Фима посмотрела на Лизоньку со значением. — И что же вы думаете?

— С наступающим!

— Вот я и говорю, — она погрозила пальцем сочащемуся пряной влагой поросенку. — А у второго — Набилкин. Мозолкин и Набилкин. Куда я только смотрела? Еле-еле его на работу пристроила.

Сергей покраснел, налил себе рюмку водки и с чувством расшатанного достоинства сказал:

— Крыса ты, Фима. У нас сегодня праздник. Миллениум. Газеты надо читать.

— У тебя каждый день праздник.

Оласкорунский обнял гостей, подойдя сзади. Он сиял великодушным спокойствием.

— Музыка! — сказал он. — Серафима обещала мне тур медленного танго.

Он поставил диск с приятной певицей, поющей на португальском. Стен Гетц с девушками. Эва занялась обслуживанием гостей, Лизонька улыбаясь постукивала вилкой по своим ослепительным зубам.

— Босса-нова опять в моде, — сообщил Адам. — После банкета все отправляемся к Саше на танцы. Разомнем старые кости. Лады?

Он увлек Фиму на середину комнаты, элегантно зацепив ее бакалейный пальчик.

— У нас неделя испанского кино, — сказала Эва. — Так красочно. Одна женщина могла кончить только тогда, когда вонзала отточенную шпильку в затылок своего партнера. Жизнь, уходя от него, переходила к ней. Баба красавица, свет не видывал. Вы бы видели ее лицо, когда она кончала. Это и есть самое настоящее счастье.

— Все они плохо кончат, — неожиданно для себя скаламбурил Сергей. — Я в такие дела не верю.

— Во что же вы верите? — спросил Грабор искренне.

— Я верю в закон, — ответил Сергей. — Порядок должен быть. Нельзя допускать анархию. Особенно с бабами. Вы думаете, Мозолкин, ее первый муж, умер? Хрен-с-два. Фима родила второго ребенка, они на радостях нажрались, и потом он, конечно, убил своего дедушку. Он был штангист.

— Посадили?

— Конечно. Нельзя доверять женщинам. Вы, я вижу, молодожены?

Лизонька подошла к молдаванину сзади и закрыла ему ладонями глаза:

— Смотрите, — сказала она, — я закрываю ему глаза, а он сам затыкает свой рот.

Миллениум в ресторане Шендеровичей состоял из шести придвинутых друг к другу столиков, немного отличающихся высотой, отчего поставленная на стык бутылка красного вина, не удержав равновесия, поскользнулась на скатерть. Струя кровавой жидкости опрокинулась между вазой с цветами и женским оголенным локтем в молочно-рыжих веснушках; торопливо просочилась по хрустящей, слегка измятой ткани и остановила свое продвижение длинноруким островом, заканчивающимся у хрустальной плошки с салатом оливье, наперстка с мексиканским соусом и двух алюминиевых вилок, сцепившихся друг с другом в единоборстве.