Вадим Месяц - Лечение электричеством

Толстая открыла дверь, нарядная, с выставленным поверх кофточки золотым ирландским крестиком, от ее недавней сонливости не осталось и следа. Грабор заметил, что в доме прибрано: Лизонька протерла от пыли решетки электрических батарей и даже жалюзи на окнах. У Грабора было тоже безмятежное настроение: он втащил в дом одно за другим чучела заморских президентов. Чучела были легкие, но дышал он прерывисто: то ли смех разбирал его, то ли усталость.

— Народы должны любить свое прошлое. Их оборонял от негров художник Сасси… Черный человек на кровать на его садится. У него в голове не укладывается все такое. У нас с тобой уже есть профессия — твоя бабушка. Это многое значит. Что с тобой? Я счастлив. Поет?

Грабор подошел к Лизоньке, поцеловал, нелепо обнимая ее растопыренными ладонями. — Лучше бы я их действительно убил, — прошептал он. — Они этого заслуживают. Теперь я вижу. Мне так жалко Сасси… Издеваются все, кому не лень…

Лизонька не вдавалась в смысл его речи, целовалась, прижималась, терлась. Зачем говорить о какой-то ерунде, думала она. Они начали опускаться на пол, вглядываясь друг другу в глаза. Бабам легче — они могут прожить всю жизнь, просто снимая штаны. Или не снимая штаны, а просто делая вид, что когда-нибудь их снимут.

— Лиза, я сегодня продал свою машину, — Грабор обнимался все рассеяннее. — Нас сегодня почти убили. Лиза, я теряю чувство юмора. У меня нет денег… Я просрал сегодня последние деньги.

— Мальчик-мальчик, вот вернулся мой мальчик.

Позвонила Колбаса, начинала разговор странно, слишком вежливо. Грабор подумал, что знает наперед, что она скажет. Он ошибся.

— Как поживаешь? — Эвелина выдержала паузу. Какие-то звуки раздавались за ее спиной: то ли срываются с петель ставни, то ли кричат скворцы. Грабор подумал, что эти звуки издает ее соседка Катенька, и улыбнулся.

Лизонька подтянула штаны, откатилась в угол, воплощая в себе насмешливость и обиду. Она села в углу и захихикала, щелкнув пальцами, но это получилось беззвучно. Эвелина говорила настолько громко и уверенно, что всем было слышно:

— Грабор, ты должен мне помочь. Он избил меня, Грабор. Я сегодня уже показывала. Все меня знают. Ты помнишь, когда мне про лошадь рассказывал? Это было в Белоруссии, да? Ты ведь человек чести? Он поднял на меня руку. Он любит каких-то гигантских крыс больше, чем меня. На нем креста нет. Он ходит по асфальту босиком. Он плохо пахнет. Он читает плохие журналы, самые плохие. Он играет на гитаре и плюется. В общем, он ужасный человек.

Грабор зарделся, стал играть мимикой лица.

— Я убью его, — сказал он. — Враг не пройдет. У тебя есть яд? Я знаю травы. Наши славянские травы.

Из спальни вышла Ребекка, полунагая. Все те же спортивные трусы, кофточка с открытым животом. Было заметно, что она только что встала с постели. Все у нее было хорошо, только вот слишком маленькие пальчики на руках и на ногах.

— Слушай, Эва, — ведь всем известно, зачем ты это делаешь. — Грабор посадил соседку себе на колено. — Я сейчас в обществе женщин. Предаюсь неге. Потом у меня сегодня отобрали автомобиль. Да, у меня был автомобиль. Мне грустно… А к Алексу у меня другой подход. — Грабор прогнал соседку, посадил ее рядом, обнял и иронично посмотрел на Лизоньку. Умница.

Колбаса настаивала:

— Уже все подтвердили. Он избил меня. Он фашист.

— Эвелина, твой муж — мудак. Я согласен. Ты в чем-то права. Но он изобрел вечный двигатель. Обрати внимание, вечный! Вечный! Его мысли хватит не на одно поколение ваших детей и внуков.

— Мне не нужен двигатель. — Эвелина всхлипнула. — Я больше не даю ему, Грабор. Я знаю, что такое любовь. Я могу тебе такое о нем рассказать… Он собирает порнографическое кино. Я уже все перепрятала. Он прячется от меня. Он жрет сырой картофель, чтобы испугать нас с Катей.

— Я не видел, как он тебя бил. Я не могу быть свидетелем.

— Я могу показать ссадины. Да что там… Он ненавидит всех вас.

— Очень зря, Эвелина. Мы его любим. За этим человеком — будущее мира. Ты тоже могла бы поучаствовать. Ты знаешь, что его отец — писатель. Он объяснил нам, как устроен этот враждебный мир. Я тоже пересматриваю свои позиции по еврейскому вопросу. Вся наша улица только об этом и говорит. Ты, как женщина, должна беречь и пестовать его талант. Мы поможем.

Грабор осмотрел девушек и мысленно перекрестился:

— Пингвин — шантажистка. Как ни верти — это видно по ее лицу. Она посадила своего мужа, ты знаешь об этом. Все об этом знают. Она теперь получила право на неприкосновенность, так? Поэтому она живет у тебя. Он не должен приближаться к ней на расстояние километра. Имей в виду, что то же самое происходит сейчас с твоим мужем. Когда он выйдет — он к тебе не сможет подойти, такой закон. Беда упала на твое жилище.