Кристофер Харт - Спаси меня

— Например?

— Если случится так, что вы встретитесь с Майлзом и он, что, впрочем, маловероятно, спросит, чем я занимался в последнее время…

— А чем ты занимался в последнее время?

Даже не сомневаюсь: уши Эммы учуяли в происходящем разговоре напряженные драматические нотки, просекли мужское двуличие, уловили отчаяние и уже извиваются от праведного негодования, легонько похлопывая по дубовой коридорной обшивке.

— Тс-с, — говорю я, — не ори.

— Что? — шепчет Клайв. — Так что тогда?

— Если все-таки Майлз поинтересуется, ты бы не мог немножко… ну, вроде как разыграть его и сказать, что мы с тобой на этой неделе пару раз сходили в бар, напились вдрызг, а остальное у тебя вылетело из головы.

— О боже, — пугается Клайв. — А если он Эмму спросит?

— Не спросит, — заверяю его с напускной уверенностью. — Не волнуйся.

— Так что же ты на самом деле учудил?

— Мы с Бет ездили в Корнуолл. На всю неделю.

— В Корнуолл? Спали?

— Да, пару раз. Только ты не думай… Я влюблен.

— Осел. Ладно, прикрою тебя.

— А как твоя индианочка?

— И не спрашивай.

Достопочтенный Клайв Спунер.

А после нашего разговора ему предстоит объяснение с Эммой. Представляю себе их диалог.

— Что ему надо? — спрашивает Эмма у ничего не подозревающего о недавних метаморфозах Клайва (уши в мгновение ока сжались до обычных размеров).

— Просто поболтать.

— Вот как? А мне показалось, он хотел чего-то большего.

— Наподобие?

— Ну, не знаю, ведь не я же с ним разговаривала. Мне показалось, ты упомянул о какой-то услуге.

— А, вот ты о чем, — протягивает Клайв.

— Ну и?

— Эгх-м-м… Ага, вроде как он попросил меня об услуге, ну-у. («Во дела, — думает он, — как только Эмма начинает меня допрашивать, сразу теряю способность говорить как образованный человек».)

— А поподробнее?

— Да ничего особенного. Просто попросил протянуть руку помощи.

— Почему же тогда ты выражался?

— Выражался?

— Говорил по телефону грубости. Не стану их повторять.

— А-а, понял. Да мы всегда зовем друг друга «ослами» и…

— Клайв.

— Ну, ты поняла: «говорим грубости».

— У меня сложилось впечатление, что ситуация гораздо серьезнее.

— Ну что ты, не совсем так.

— Не совсем?

— Хм, видишь ли…

— Мне показалось, твой дружок сделал какую-то страшную глупость и просил тебя «прикрыть» его.

Клайв стоит у камина, безвольно опустив руки и понимая — Эмму теперь ничто не остановит. В ней явно погиб контрразведчик или инспектор уголовного розыска.

— Дэниел Своллоу поступил неумно?

— Эх… Вроде того.

— Что ж, Клайв, я думаю, это бесстыдство, — говорит Эмма, откладывая в сторону журнал и заламывая руки. — Как беспардонно с его стороны думать, будто ты станешь лгать…

— Он не думает. Дэниел просто попросил…

— Будь добр выслушать меня до конца: как он смеет думать, будто ты станешь лгать просто потому, что он двуличный, безответственный, безнадежный… такой-разэтакий, которого на день нельзя оставить без того, чтобы он тут же не начал гоняться за юбками.

— У него только одна «юбка». И он сказан, что влюблен.

— Не увиливай, ты прекрасно понимаешь, о чем я. Тебе, конечно, самому решать, Клайв, но если ты действительно считаешь, что сможешь лгать всем и вся про его поведение и тебя не замучает совесть… тогда это твое дело. Вот так.

— Да, — говорит достопочтенный убитым голосом.

— Дэниел никогда мне не нравился, он — двуличный мерзавец.

— Ты не вполне справедлива, — возражает Клайв. — Он… честный.

— Честный! Да как у тебя язык поворачивается?

— Ну хорошо, Дэниел — паскудник. Но только он честно в этом признается.

— Да? То, что кто-то признает свои грехи, еще не делает его хорошим человеком. И, пожалуйста, Клайв, выбирай выражения. Ухо режет.

— Согласен, прости. Он идиот.

— Скажи снова.

— Он идиот.

— Что? А, полагаю, ты решил, сейчас самое подходящее время упражняться в остроумии?

— Нет, — окончательно сникает Клайв.

— Твой ближайший или по меньшей мере самый давний друг морочит людям головы. И пока ты не прекратишь его поощрять, ему все будет сходить с рук.

— Возможно, мне не придется лгать.

— А что, если придется?

Спунер Третий опускает взгляд на руки, которые теребят непонятно откуда взявшуюся вазу. Голубой фарфор приятно холодит ладони и вызывает в воображении миры гораздо более спокойные, чем этот. Здесь цветет жасмин, стоят шатры, и под священными индийскими фикусами восседают просветленные буддийские мудрецы, слуха которых не потревожат визгливые бабьи проповеди…