Ник Хорнби - Долгое падение

— Терпеть не могу людей вроде тебя, — сказал ему я. — Возишь мальчика-инвалида в кресле-каталке и хочешь за это медаль. А насколько это тяжело на самом деле?

В этот момент я — как мне сейчас ни жаль, тогда я это сделал — вцепился в подлокотники кресла Мэтти и несколько раз подергал их вверх-вниз. Мне вдруг показалась замечательной идея положить одну руку на бедро, показав таким образом, что с подобной задачей справится любой.

— Мама, посмотри на папу, — восхищенно закричала одна из моих дочерей (мне очень жаль, но я не могу сказать, какая именно из них). — Правда он смешной?

— Пожалуйста, — сказал я Пенни. — Как тебе это? Теперь я тебе опять больше нравлюсь?

Пенни смотрела на меня так, словно я на самом деле нагадил ему на ботинки. Этот взгляд был красноречивее любого ответа.

— Эй, вы все! — закричал я, хотя и так привлек всеобщее внимание, на которое только мог рассчитывать. — Разве я не крут? Разве я не крут? Думаешь, это тяжело, блондинчик? Я расскажу, что такое «тяжело», загорелый ты мой. Тяжело — это…

На этом я иссяк. Как оказалось, у меня не было под рукой примеров, объясняющих, насколько тяжела была моя профессиональная жизнь. А тяготы последних лет стали следствием того, что я переспал с несовершеннолетней, и, следовательно, не могли вызвать особого сочувствия.

— Тяжело — это когда…

Мне нужно было хоть что-нибудь, чтобы закончить предложение. Сойдет все что угодно, даже то, о чем я знаю только понаслышке. Рождение ребенка? Участие в Чемпионате мира по шахматам? Но в голову мне ничего не пришло.

— Ты закончил, дружище? — спросил Стивен.

Я кивнул в ответ, пытаясь при этом показать, будто мне все это слишком противно и я слишком зол, чтобы продолжать. А затем я сделал то единственное, что только мог сделать, — последовав примеру Джесс и Джей-Джея, я ушел оттуда.

Джесс всегда отовсюду уходила, так что я не была особенно против ее ухода. Но потом ушел Джей-Джей, а затем Мартин… В общем, если честно, я стала понемногу раздражаться. По-моему, вести себя так было совсем некрасиво. Особенно отличился Мартин, дергавший коляску Мэтти и спрашивающий у остальных, не кажется ли он им привлекательным мужчиной. А с какой стати он должен казаться привлекательным? Он ведь выглядел совсем непривлекательно. Он выглядел как последний псих. Надо отдать должное Джей-Джею — он взял гостей с собой, а не оставил их в кафе, как это сделали Джесс и Мартин. Правда, потом я узнала, что он вышел с ними на улицу, чтобы затеять драку, и мне сложно было решить, было ли такое поведение некрасивым или нет. С одной стороны, он был с ними, но с другой — он был с ними потому, что хотел подраться. По-моему, так вести себя все же некрасиво, хотя это и не так некрасиво, как вели себя остальные.

Остальные — медбратья, родители Джесс и гости Мартина — какое-то время посидели там, а потом начали понимать, что никто не вернется, даже Джей-Джей со своими друзьями. Никто не знал, что делать дальше.

— Ну что, на этом все? — спросил отец Джесс. — То есть мне бы не хотелось… Я не хочу показаться невежливым. И, я знаю, Джесс стоило немалых трудов все это организовать. Но в общем… Никого ведь, по сути, не осталось. Или вы не хотите, чтобы мы уходили, Морин? Быть может, мы можем чего-то добиться вместе? Очевидно, что если… То есть, как вы думаете, на что надеялась Джесс? Быть может, мы можем осуществить ее план в ее отсутствие?

Я знала, на что надеялась Джесс. Она надеялась, что придут папа с мамой и все исправят — ведь так должны делать мамы с папами. Я тоже об этом мечтала. Очень давно, когда Мэтти только появился. И по-моему, все об этом мечтают. По крайней мере, все, у которых жизнь пошла наперекосяк.

Тогда я сказала отцу Джесс, что, на мой взгляд, Джесс просто хотела сделать так, чтобы ее поняли, и что мне очень жаль, если этого не произошло.

— Это все те чертовы сережки, — в сердцах сказал он.

Я спросила его о сережках, и он мне все рассказал.

— Они так много для нее значили? — спросила я.

— Для Джен? Или для Джесс?

— Для Джен.

— Если честно, я не знаю, — ответил он.

— Это были ее любимые сережки, — объяснила миссис Крайтон.

У нее было странное выражение лица. Она улыбалась все время, пока мы говорили, но создавалось впечатление, будто улыбаться она научилась только сегодня вечером — ее лицо словно не было приспособлено к выражению радости. Такие черты лица скорее свидетельствуют о том, что человек постоянно злится, вспоминая про украденные сережки. А губы у нее были тонкие и все время сжаты.