Мег Вулицер - Исключительные

— Гудмен грубо вторгся в меня, Жюль, ты меня слышишь? Я была не готова, я была сухая. Ты вообще понимаешь, о чем я говорю, — сухая?

Жюль быстро кивнула, в то же время подумав: погоди-ка, а я правда знаю, что это значит? Она как бы и знала, и не знала. Секс и выделения все еще существовали для нее в наполовину осознанном виде. Таились, как свет под дверью или, скорее, как вода, льющаяся под дверь. Скоро она покроет весь пол, но этого еще не произошло.

— Я была сухая, и было больно, по-настоящему больно, — рассказывала Кэти, — и я крикнула, чтобы он остановился, а он знаешь что сделал?

Ее губы всколыхнулись от нахлынувших воспоминаний.

— Он просто усмехнулся сверху, словно счел это забавным, и продолжал свое дело. Как будто рукоятку крутил. Можешь ощутить это сейчас, когда я это говорю?

Да, Жюль это ощутила, и ее челюсть затвердела, а бедра сами собой выгнулись; они с Кэти оказались на той койке вместе, и никто не мог им помочь. Теперь и ей захотелось съесть свои пальцы. Она в отчаянии взглянула на Кэти, как будто они были двумя енотами, попавшимися в один капкан. Скоро они начнут грызть друг друга. Жюль прищурилась, расслабляясь. Рукоятка повернулась в другую сторону, освобождая ее. Она пришла в себя и произнесла единственную фразу, какая мелькнула в ее голове. Эта фраза навсегда вызовет у Кэти Киплинджер разочарование и отвращение, и все же она, запинаясь, ее произнесла:

— Знаешь, наверное, когда-нибудь тебе станет немного легче.

Кэти на мгновенье задумалась, а потом спросила:

— А на чем основано это мнение? На каких-то твоих впечатлениях от выпускного вечера?

— Нет, — ответила Жюль, почувствовав, что краснеет. — Я всего лишь к тому, что мне хочется, чтобы тебе стало легче.

— Ну еще бы. Тебе просто хочется, чтобы это кончилось. Но никто из вас не знает, каково мне было, когда он меня трахал. И у меня началась эрозия. Так доктор сказал, когда меня обследовал. Эрозия половых губ. Как это прозвучит в суде?

Кэти сидела напротив Жюль в кабинке — с воспаленным лицом, жесткими глазками и десятью изуродованными пальцами. Каким-то образом Жюль и впрямь поверила, что Кэти «успокоится», а ускорит этот процесс силовое поле сентиментальности, окружающее их шестерку. Жюль сможет прийти сегодня вечером в квартиру Вулфов вместе с Кэти — послушной, обмякшей. Жюль станет героиней этой истории, ею будут восхищаться все Вулфы, в том числе Гудмен, который выйдет из депрессии и сожмет Жюль в своих объятиях. Она представила себе его длинное лицо и крупные крепкие зубы.

— А ты не могла неправильно истолковать произошедшее? — спросила Жюль. — Нет ли такой возможности, хотя бы маловероятной?

— Ты о том, есть ли другая точка зрения? Как в «Расёмоне»?

— Да, что-то в этом роде, — сказала Жюль. Итан недавно водил ее на этот фильм в кинотеатр «Уэйверли» в Гринвич-Виллидже; это был один из его любимых фильмов, и она хотела, чтобы и ей он понравился.

— Мне он понравился, теоретически, — сказала она Итану после того, как они вышли на улицу; именно так она научилась изъясняться.

— Ничего похожего на «Расёмон», — сказала Кэти, вставая. — Боже, Жюль, до чего же ты слабая.

— Я знаю, — откликнулась Жюль.

Замечание Кэти показалось самой правдивой вещью, какую кто-либо когда-либо о ней говорил. Сама она до сих пор считала себя невежественной, глупой, неуклюжей, необразованной, робкой, неловкой, нескладной. Но слабая — вот какой она была на самом деле. Выглядя сейчас еще более жалкой, говоря с позиции этой слабости, Жюль спросила:

— А тебе действительно надо подавать на него в суд? Он же может сесть в тюрьму на двадцать пять лет. Его жизнь может пойти одним путем или другим. И все из-за случая, который, может быть, был простым недоразумением.

— У нас у всех только одна жизнь, — добавила она.

— Я прекрасно знаю, сколько жизней у каждого из нас. Моя единственная жизнь уже пошла наперекосяк, — ответила Кэти. — А надо ли мне подавать на него в суд? Да, надо. Если бы это был незнакомец, наскочивший на меня в подъезде, ты бы сказала: «Ах, Кэти, ты должна подать на него в суд, и мы тебе окажем моральную поддержку». Но сейчас ты этого не скажешь, потому что речь идет о Гудмене. И потому что ты совершенно очарована им самим, совместно проведенными летними месяцами, неким представлением о том, что детство закончилось и тебя впервые в жизни принимают. Трой даже не может поверить, что я столько времени провела в вашей компании. В этой маленькой белой привилегированной группе. Ты знаешь, он был в «Лесном духе» по стипендии. Он всегда ощущал себя совершенно не таким, как остальные. Этот лагерь был как бы белым, белейшим местом на свете, никогда не замечала? Вполне в духе старых социалистов с их идеалами. Понимаешь, мои родители хотели, чтобы я поехала в традиционный лагерь для девочек в штате Мэн, где ты носишь форму, целый день занимаешься спортом, салютуешь флагу, но я им сказала: нет, спасибо, я уже и так хожу в школу, где учатся только девочки. Мне хотелось чего-то другого. Хотелось танцевать, хотелось выйти за рамки своей маленькой замкнутой жизни. Но ты только погляди на «Лесной дух». Все белые. Все привилегированные. Когда Трой впервые туда попал, он, по его словам, ощущал себя ненормальным.