Анатолий Агарков - Самои

Мелькнуло знакомое лицо. Корсак! Взглянул косо, не узнал. Егорка с любопытством наблюдал за знаменитым атаманом. На костлявом теле живого места нет — весь в шрамах. И два подручника с ним — ребята крепкие. На Егорку тоже покосились. Не признали, а может и не было их в тот памятный вечер.

Масленников, уходя в раздевалку, шлёпнул Егорку мочалкой:

— Не засиживайся, коль пива хочешь.

Егорка пену с лица смыл — перед ним Корсак, на скамью подсел.

— Знакомый? — кивнул на дверь, за которой скрылся Масленников.

— Зять.

Егорка без страха в упор разглядывал знаменитого атамана, удивляясь — чем берёт?

— Ты с Гончарки? Знаю я ваших. Приходи к базару. Корсака спросишь. Я — Корсак.

Егорка даванул протянутую ладонь, Атаман покосился подозрительно.

У буфета один из подручников подтолкнул Егорку в спину, оскалился в улыбке, подмигнул заговорщески, и троица удалилась.

Не узнали? Заманивают? Зачем он им? Егорка ломал голову, но к базару не пошёл ни в тот вечер, ни в какой другой.

Несколько раз в городе встречались с Алексеем Саблиным. К Масленниковым он не ходил: Александру не знал, а Андрея Яковлевича недолюбливал. Егорка всю зиму не был дома, а Алексей бывал в Петровке частенько да и с Нюркой переписывался, всё приветы передавал. С весны оба дружно заговорили о доме: Алексею приказ вышел о демобилизации, Егорка к экзаменам готовился. А городская весна дружно наступала. Подсохли канавы, запылили дороги, зазеленела трава, вот-вот проклюнутся тополиные почки, и развернётся лист. В выходной день Алексей затащил Егорку на стадион.

— Смотри, смотри, чё делают! — будущий механизатор увлёкся игрой и никого, кроме футболистов, не замечал. А когда чья-то фигура заслонила от него поле, не на шутку разозлился:

— Ты чё, блин, проходи!

Поднял глаза — Корсак! Стоит, ухмыляется криво. Узнал, припомнил…. Только какого — того, что в бане или у ворот?

— Здорово, кореш? — мелькнули редкие жёлтые зубы. — Друзей не признаешь?

— Да пошёл ты, друг! — огрызнулся Егорка

Корсак сузил глаза, помедлил, раскачиваясь с пяток на носки, достал из кармана опасную бритву, махнул перед Егоркиным носом:

— Щас, падла, нос оттяпаю!

Алексей попытался схватить его за руку, но не поймал. Егорка размышлял, бритва не нож, успеет только по руке полоснуть, а ему сразу головёшку заверну, как курёнку. Сунул Корсаку кулак под нос:

— Нюхни и вали, пока не врезал.

— Ну, гад! — Корсак отступил и чуть не плакал от злости. — Ты же кровушкой своей счас захлебнёшься…

— Беги, беги, а то обсерешься, — посоветовал Саблин.

Атаман и на него посмотрел жалостно и потерянно.

— Ну, гады, — злость душила его, он рванул ворот рубахи, пошёл, а потом побежал прочь.

Лишь только скрылся с глаз, Егорка заторопился:

— Пойдём, пойдём…

— Ты чего? — удивился Саблин.

— Я эту компанию знаю.

Прихватили их на выходе со стадиона. Человек пятнадцать подростков Егоркиного возраста, и Корсак, конечно, с ними. Прижали к высокому забору. Но тут же раздались милицейские трели. Шпана рванула врассыпную, Корсак замешкался. В руке атамана мелькнула бритва:

— Уйди от греха, мусор, — выдавил он. — Уйди по-хорошему.

— Дёрнешься — пристрелю, — молоденький румяный милиционер повёл стволом револьвера. — Ну-ка, брось свою железку.

Корсак пятился спиной к Егорке. Кураж ударил тому в голову. Он прыгнул на атамана.

— Егор! — услышал крик Алексея, увидел руку с бритвой, и блеск её увидел, безжалостный, холодный блеск. И чужую костлявую руку почувствовал и мышцы предельно напряжённые, и свою молодую силу, помноженную на злость и азарт. Корсак захрипел, забился в его объятиях.

Потом был отдел милиции. За дверью кто-то радостно докладывал:

— Корсака прихватили, живёхонького, только по морде раза два съездили, чтоб не трепыхался.

Протокол писал старший лейтенант. Корсак дерзил по каждому вопросу.

— Тебе, начальник, не блатных, а бабочек ловить.

Егорке:

— Запомни, падла, тебе не жить.

— Ты своё жульё на базаре пугай, а меня увидишь, беги, сломя голову, — ответил ему Агапов.

Старший лейтенант с любопытством посмотрел на него и Корсаку:

— Ты бы, Кузьмин, о себе подумал: срок тебе маячит и не малый.

Но Корсак о себе уже подумал:

— Ты мне в зенки глянь, начальник. Я ж не фраер с Гончарки, я — профессионал. Но не востри уши: на мне ничего нет, а то, что есть, ты вовек не узнаешь.

— Бандит он, товарищ старший лейтенант, сволочь и бандит, тут и гадать не надо, — горячо убеждал Алексей Саблин.